Неточные совпадения
Вдова Висленева вела жизнь аккуратную
и расчетливую,
и с тяжкою нуждой не зналась, а отсюда в губернских кружках утвердилось мнение, что доходы ее отнюдь не ограничиваются домом
да пенсией, а что у нее, кроме того, конечно, есть
еще и капитал, который она тщательно скрывает, приберегая его на приданое Ларисе.
— Ну
да, — быстро перебила его на полуслове генеральша, — конечно, года идут
и для меня, но между тем меня
еще до сей поры никто не звал старухой, вы разве первый будете так нелюбезны?
—
Да, сестра, — говорил он, наклонив к Ларисе голову
и приподняв на виске волосы, — здесь тоже в мои тридцать лет есть серебряные нити,
и их выпряла эта прекрасная белая ручка этой прекрасной Александры Ивановны… Так уж предоставь мне лучше вас знать эту Александру Ивановну, — заключил он, ударяя себя пальцем в грудь,
и затем
еще раз сжал сестрину руку
и уехал.
— Почему нет? твоя сестра
и генеральша разве не обе одинаково прекрасны? Здесь больше силы, — она дольше проскачет, — сказал он, показывая головкою тросточки на взнузданного бурого коня, — а здесь из очей пламя бьет, из ноздрей дым валит. Прощай, — добавил он, зевнув. —
Да вот
еще что. Генерал-то Синтянин, я слышал, говорил тебе за ужином, что он едет для каких-то внушений в стороне, где мое имение, — вот тебе хорошо бы с ним примазаться! Обдумай-ко это!
—
И прекрасно сделаешь: с ним-то
и ловко! а того… что бишь такое я
еще хотел тебе сказать?..
Да, вспомнил! Приходи ко мне завтра часу в одиннадцатом; съездим вместе к этому Подозерову.
—
Да, это именно слава богу; в нем сорок тысяч денег,
и не моих
еще вдобавок, а гордановских.
«
Да,
да,
да, — мысленно проговорил себе Иосаф Платонович, остановившись на минуту пред темными стеклами балконной двери. —
Да,
и Бодростина,
и Горданов, это все свойственники… Свойство
и дружество!.. Нет, друзья
и вправду, видно, хуже врагов. Ну,
да еще посмотрим, кто кого? Старые охотники говорят, что в отчаянную минуту
и заяц кусается, а я хоть
и загнан, но
еще не заяц».
Висленев ушел к себе, заперся со всех сторон
и, опуская штору в окне, подумал: «Ну, черт возьми совсем! Хорошо, что это
еще так кончилось! Конечно, там мой нож за окном… Но, впрочем, кто же знает, что это мой нож?..
Да и если я не буду спать, то я на заре пойду
и отыщу его…»
Да вот
еще что: в новом месте людей трудно узнать скоро, как ты ни будь умен,
и потому я должна дать тебе несколько советов.
—
Да; но ничего не видать это
еще хуже. Маленькая Вера сравнивает себя со слепыми
и находит, что она счастлива.
—
Да ведь вы же Подозерову об этом говорили.
И вы сам
и еще, милостивый государь, за такое дело взялись?.. Нехорошо!..
— Так, не стоит, говорит, больше,
да еще нагрубил мне
и надерзил.
— Именно, Ванскок, именно надо быть осторожным, а
еще лучше, чтоб ее совсем вывесть, чтоб ее, по-старинному, вовсе не было, чтобы свежих-то ран не будоражить
и не шевелить, а всех бы этих
и щелкоперов-то побоку,
да к черту!
—
Да, но она все-таки может не понравиться, или круп недостаточно жирен, или шея толста, а я то же самое количество жира
да хотел бы расположить иначе,
и тогда она
и будет отвечать требованиям. Вот для этого берут коня
и выпотняют его, то есть перекладывают жир с шеи на круп, с крупа на ребро
и т. п. Это надо поделать
еще и с твоею прекрасною статьей, — ее надо выпотнить.
—
Да дело это нельзя делать шах-мат: дворянинишку с ветра взять неудобно; брак у нас предоставляет мужу известные права, которые хотя
и не то, что права мужа во Франции, Англии или в Америке, но
и во всяком случае все-таки
еще довольно широки
и могут стеснять женщину, если ее муж не дурак.
—
Да; много сроков, но много
и дел на меня было взвалено: я совсем не имел времени работать за хлопотами то об усыновлениях, то о наследстве, а теперь
еще, вдобавок, требуют не девять тысяч, а гораздо более, потому что насчитали всякие проценты
да рекамбии…
—
Да; но она нынче с барышом, а мы завтра платим,
и еще какой куш платим!
—
Да что же тут написано? — ничего. Ты его
еще и ублажаешь.
—
Да, перехватил
и еще перехвачу
и разочтусь.
Да; Горданов ей дорого стоит,
и зато теперь, после истории с завещанием, цена ему сильно упала, но он все-таки
еще нужен…
— Я думала или, лучше скажу, я была даже уверена, что мы с вами более уже не увидимся в нашем доме,
и это мне было очень тяжело, но вы, конечно,
и тогда были бы как нельзя более правы.
Да! обидели человека, наврали на него с три короба
и еще ему же реприманды едут делать. Я была возмущена за вас до глубины души,
и зато из той же глубины вызываю искреннюю вам признательность, что вы ко мне приехали.
— Вашей матери? Ах,
да,
да… я теперь вижу… я вижу: у вас есть с ней сходство
и…
еще больше с ним.
—
Да, кому падать за обычай, тому действительно не штука
и еще один лишний раз упасть.
— Ну,
да! вот так мы всегда: все скандалов боимся, а мерзавцы, подобные Гордашке, этим пользуются. А ты у меня, Сойга Петровна! — воскликнула майорша, вдруг подскочив к Ларисе
и застучав пальцем по своей ладони, — ты себе смотри
и на ус намотай, что если ты
еще где-нибудь с этим Гордашкой увидишься или позволишь ему к себе подойти
и станешь отвечать ему… так я… я не знаю, что тебе при всех скажу.
— Этой дерзости нельзя же оставить так,
да и, наконец, это дойдет Бог знает до чего: Катерина Астафьевка может проснуться
и…
еще хуже: внизу, в кухне, может все это услышать прислуга…
— Не говорите: переходы в этих случаях ужасно нехороши: от ходьбы ноги слабеют
и руки трясутся
и в глазу нет верности.
И еще я вам вот что хотел сказать… это, разумеется, может быть,
и не нужно,
да я даже
и уверен, что это не нужно, но про всякий случай…
«Какая мерзость! Нет-с; какая неслыханная мерзость! — думал он. — Какая каторжная, наглая смелость
и какой расчет! Он шел убить человека при двух свидетелях
и не боялся,
да и нечего ему было бояться. Чем я докажу, что он убил его как злодей, а не по правилам дуэли?
Да первый же Висленев скажет, что я вру! А к этому же всему
еще эта чертова ложь, будто я с Евангелом возмущал его крестьян. Какой я свидетель? Мне никто не поверит!»
Палача, прежде чем сделать палачом, тоже пороли, — выпороли
и вы меня,
и еще до сих пор все порете; но уже зато как я оттерплюсь,
да вас вздую, так вам небо покажется с баранью овчинку!
Хитра ты,
да ведь
и я не промах: любуйся же теперь моей несмелостию
и смирением: богатство
и власть над Ларисой стоят того, чтобы мне
еще потерпеть горя, но раз, что кончим мы с Бодростиным
и ты будешь моя жена, а Лариса будет моя невольница… моя рыдающая Агарь… а я тебя… в бараний рог согну!..
«Вот только одно бы мне
еще узнать», — думал он, едучи на извозчике. — «Любит она меня хоть капельку, или не любит? Ну,
да и прекрасно; нынче мы с нею все время будем одни… Не все же она будет тонировать
да писать, авось
и иное что будет?..
Да что же вправду, ведь женщина же она
и человек!.. Ведь я же знаю, что кровь, а не вода течет в ней… Ну, ну, постой-ка, что ты заговоришь пред нашим смиренством… Эх, где ты мать черная немочь с лихорадушкой?»
— Только, пожалуйста, не «вулкан», — ответила
еще шутливее Глафира. — Вулкан остался там, где ты посеял свой ум… Ничего: авось два вырастут. А ты утешься: скучать не стоит долго по Ларисе,
да она
и сама скучать не будет долго.
— Необыкновенно как умна! Цены себе даже не сложит, клочка не выберет, на какой бы себя повесить!
И то бы ей хорошо, а это
еще лучше того, ступит шаг
да оглянется, пойдет вперед
и опять воротится.
—
Да отчего ж нет? Ты молода, ему тридцать пять лет, а мужу твоему дважды тридцать пять,
да еще не с хвостиком ли? Иван Демьянович умрет, а ты за Андрюшу замуж выйдешь. Вот
и весь сказ. — Не желаешь, чтобы так было?
— Ну, идите теперь к вашей жене. Желаю вам с нею бесконечного счастия. Любите ее
и…
и… больше ничего, любите ее, по английским обетам брака, здоровую
и больную, счастливую
и несчастную, утешающую вас или…
да одним словом, любите ее всегда, вечно, при всех случайностях. В твердой решимости любить такая великая сила. Затем
еще раз: будьте счастливы
и прощайте!
— Неужели? — отвечал веселый священник. — Что ж, это прекрасно: это значит, мы честные люди,
да!.. а жены у нас с вами
еще лучше нас самих. Я вам вот сейчас
и покажу мою жену: она гораздо лучше меня. Паинька! Паинька! Паинька! — закричал отец Евангел, удерживая за руку майора
и засматривая в дверь соседнего покоя.
— Как же не помните, — толковала попадья, — вы
еще шли с супругой… или кто она вам доводится, Катерина-то Астафьевна?..
Да! вы шли по двору, а мы с генеральшей Александрой Ивановной сидели под окном, вишни чистили
и вам кланялись.
— Именно черт ее знает что: всякого сметья по лопате
и от всех ворот поворот; а отцы этому делу вы.
Да,
да, нечего глаза-то на меня лупить; вы не сорванцы, не мерзавцы, а добрые болтуны, неряхи словесные! Вы хуже негодяев, вреднее, потому что тех как познают, так в три шеи выпроводят, а вас
еще жалеть будут.
—
Да; в шинели, высокий… идет тихо
и вдруг подошел к углу
и этак «фю-фю-фю», посвистал. Я смотрю, что это такое?.. А он
еще прошел,
да на другом угле опять: «фю-фю-фю»,
да и на третьем так же,
и на четвертом. Кой, думаю себе, черт: кто это такой
и чего ему нужно?
да за ним.
—
Да и уехать-то
еще на горе нельзя!
Да неужто же, ma chère, ты в самом деле
еще склонна во что-нибудь верить
и особенно верить в такую чепуху, как спиритизм?
—
Да вот подите же:
еще богаче быть хочет. Это уж такова человеческая алчность вообще, а у него в особенности. Он на все жаден,
и его за это Бог накажет.
—
Да непременно так-с, примет
и еще с нежнейшею благодарностью
и обязательством, чтоб этот ее скрипач поселился отдельно,
и она вошла бы в приготовленный нами для нее уголок с одною золотою рыбкой.
И мы будем навещать ее в одиночестве
и любоваться, как ее золотая рыбочка плещется, потом иногда прокатимся с ней на ее коняшках попросту: вы рядком с ней, а я на передней лавочке.
—
Да, как не он! — отрицал старик, — вы из ума выжили: Висленев белобрысый, а этот, слышите вы, говорят, огромный, черный
и бородастый,
и потом
еще сумасшедший… Это не кто иной, как Водопьянов… то есть я хотел сказать «Сумасшедший Бедуин».
— А как
еще с вами надо говорить? Вы чудиха
и больше ничего; вас надо бы как непоседливую курицу взбрызнуть водой,
да жигучею крапивкой пострекать.
Внезапная смерть в Москве Кюлевейна тоже не прошла у Ропшина без примечания: он заподозрил, что это неспроста сталось,
и получил
еще новое понятие о Горданове
и о Висленеве,
да усмотрел кое-что
и в Глафире, наружная строгость
и спиритизм которой было поставили его на некоторое время в сильное затруднение, но он вскоре же заметил, что все это вздор
и что Глафира только рядится в благочестие.
— Что же бы потом
еще сделали? Расстреляли или повесили, уж
и конец, более уже ничего не сделаете, а вот моя Глафира его гораздо злее расказнила: она совершила над ним нравственную казнь, вывернула пред ним его совесть
и заставила отречься от самого себя
и со скрежетом зубовным оторвать от себя то, что было мило. Короче, она одним своим письмом обратила его на путь истинный. Да-с, полагаю, что
и всякий должен признать здесь силу.
— Я удивляюсь вам, Михаил Андреевич, как вы, несомненно образованный человек, находите удобным говорить в таком тоне при женщине о другой женщине
и еще, вдобавок, о моей знакомой, более… о моем друге…
да, прошу вас знать, что я считаю бедную Лару моим другом,
и если вы будете иметь случай, то прошу вас не отказать мне в одолжении, где только будет удобно говорить, что Лара мой самый близкий, самый искренний друг, что я ее люблю нежнейшим образом
и сострадаю всею душой ее положению.
Зная все это, Синтянина сообразила, что Ларе,
да еще больной, здесь решительно негде было помещаться,
и усомнилась, не ослышалась ли она.
— Господа, это ошибка! — повторил Форов. — Михаил Андреевич жив, а это упал с моста
и до смерти расшибся Водопьянов. Его лошадь чего-то испугалась
и слетела с ним вместе под мост на камни с восьмисаженной высоты.
И вот он: смотрите его:
да, он
и лошадь мертвы, но его мальчишка дает
еще признаки жизни.
—
Да и теперь
еще его мальчик жив
и может выздороветь
и доказать.