Неточные совпадения
Вдова Висленева вела жизнь аккуратную и расчетливую, и с тяжкою нуждой не зналась, а отсюда в губернских кружках утвердилось мнение, что доходы ее отнюдь не ограничиваются домом
да пенсией, а что у нее, кроме того, конечно,
есть еще и капитал, который она тщательно скрывает, приберегая его на приданое Ларисе.
Отца и мать своих любила Синтянина, но ведь они же
были и превосходные люди, которых не за что
было не любить;
да и то по отношению к ним у нее, кажется,
был на устах медок, а на сердце ледок.
— Совершенная правда! ты пристроилась, а мы стары. Нет;
да мимо меня идет чаша сия! — решил, махнув рукой, старый Гриневич и отказался от места, сказав, что места нужны молодым, которые могут
быть на службе гораздо полезнее старика, а мне-де пора на покой; и через год с небольшим действительно получил покой в безвестных краях и три аршина земли на городском кладбище, куда вслед за собою призвал вскоре и жену.
—
Да чего же она в самом деле спрашивает? — заговорил Филетер Иванович, обращая свои слова к генеральше, — ведь уж сколько лет условлено, что я ей
буду отдавать все жалованье за удержанием в свою пользу в день получения капитала шестидесяти копеек на тринкгельд.
—
Да, — проговорила Катерина Астафьевна, ни к кому особенно не обращаясь: — чему, видно,
быть, того не миновать. Нужно же
было, чтоб я решила, что мне замужем не
быть, и пошла в сестры милосердия; нужно же
было, чтобы Форова в Крыму мне в госпиталь полумертвого принесли! Все это судьба!
—
Да; она уже
была великонька, но я ее учил.
—
Да, он здесь, то
есть здесь в городе, мы вместе приехали, но он остановился в гостинице. Я сам не думал
быть сюда так скоро, но случайные обстоятельства выгнали нас из Москвы раньше, чем мы собирались. Ты, однако, не
будешь на меня сердиться, что я этак сюрпризом к тебе нагрянул?
— Ну, все равно; он не захотел ни стеснять нас, ни сам стесняться,
да тем и лучше: у него дела с крестьянами… нужно
будет принимать разных людей… Неудобно это!
— Ну
да, — быстро перебила его на полуслове генеральша, — конечно, года идут и для меня, но между тем меня еще до сей поры никто не звал старухой, вы разве первый
будете так нелюбезны?
—
Да, может
быть, и она захотела бы приехать?
—
Да, сестра, — говорил он, наклонив к Ларисе голову и приподняв на виске волосы, — здесь тоже в мои тридцать лет
есть серебряные нити, и их выпряла эта прекрасная белая ручка этой прекрасной Александры Ивановны… Так уж предоставь мне лучше вас знать эту Александру Ивановну, — заключил он, ударяя себя пальцем в грудь, и затем еще раз сжал сестрину руку и уехал.
— А отчего же им не
быть здесь? Железные дороги…
Да ты постой… ведь ты его должен знать.
—
Да; то
есть тебе, самый влиятельный член по крестьянским делам, некто Подозеров. Этого, я думаю, ты уж совсем живо помнишь?
— Скажите, какая важная фамилия: «Висленев»! Фу, черт возьми!
Да им же лучше, что они не
будут такие сумасшедшие, как ты! Ты бы еще радовался, что она не на твоей шее, а еще тебе же помогала.
—
Да, но все-таки, я, конечно, уж, если за что на себя не сетую, так это за то, что исполнил кое-как свой долг по отношению к сестре.
Да и нечего о том разговаривать, что уже сделано и не может
быть переделано.
—
Да куда, странничек, бежать-то? Это очень замысловатая штучка! в поле холодно, в лесу голодно. Нет, милое дитя мое Иосаф Платоныч, не надо от людей отбиваться, а надо к людям прибиваться. Денежка, мой друг, труд любит, а мы с тобой себе-то хотя, давай, не
будем лгать: мы, когда надо
было учиться, свистели; когда пора
была грош на маленьком месте иметь, сами разными силами начальствовали; а вот лето-то все пропевши к осени-то и жутко становится.
—
Да и удивляться нечего; а почему? А потому что
есть царь в голове. Чего ей не
быть дюшессой? Она всем сумела бы
быть. Вот это-то и надо иметь в уме таким людям, как мы с тобой, которые ворчали, что делать состояние будто бы «противно природе». Кто идет в лес по малину спустя время, тому одно средство: встретил кого с кузовом и отсыпь себе в кузовок.
Время, когда из Петербурга можно
было наезжать в провинции с тем, чтобы здесь пропагандировать
да развивать свои теории, прошло безвозвратно.
—
Да к этому генералу Синтянину, — заговорил, морщась, Висленев. — Сестра уверяет, что, по их обычаям, будто без того и генеральше неловко
будет придти.
—
Да, но вы, конечно, знаете, что встарь с новым человеком заговаривали о погоде, а нынче начинают речь с направлений. Это прием новый, хотя, может
быть, и не самый лучший: это ведет к риску сразу потерять всякий интерес для новых знакомых.
—
Да, ты живешь мастерски, живешь чисто и прекрасно, — продолжал он, — но все-таки…
быть посвободнее в гроше никогда не мешает. Конечно, я пред тобой много виноват…
— Ну, помнишь, ведь я обещал тебе, что я
буду помогать и даже определил тебе триста рублей в год, но мне, дружочек Лара, так не везет, — добавил он, сжимая руку сестре, — мне так не везет, что даже одурь подчас взять готова! Тяжко наше переходное время! То принципы не идут в согласие с выгодами, то… ах,
да уж лучше и не поднимать этого! Вообще тяжело человеку в наше переходное время.
—
Да, когда нужно, у Синтяниных
есть слесарь солдат, — отвечала сквозь двери Лариса.
—
Да, может
быть, сестра сюда вовсе и не входила, может все это мне только послышалось… или, может
быть, не послышалось… а сюда входила не сестра… а сад кончается обрывом над рекой… ограды нет, и вор… или он сам мог все украсть, чтобы после обвинить меня и погубить!
— Ну
да, это не мудрено, у них давно все перержавеет но, и разумеется, как колеса пошли, так и скатились всё до нового завода. Тебе не надо
было их пускать.
Висленев ушел к себе, заперся со всех сторон и, опуская штору в окне, подумал: «Ну, черт возьми совсем! Хорошо, что это еще так кончилось! Конечно, там мой нож за окном… Но, впрочем, кто же знает, что это мой нож?..
Да и если я не
буду спать, то я на заре пойду и отыщу его…»
—
Да ты позволь же говорить!
Быть может, я и сам хочу говорить с тобой совсем не о чувствах, а…
Но я и на такие курбеты
была неспособна: сидеть с вашими стрижеными, грязношеими барышнями и слушать их бесконечные сказки «про белого бычка»,
Да склонять от безделья слово «труд», мне наскучило; ходить по вашим газетным редакциям и не выручать тяжелою работой на башмаки я считала глупым, и в том не каюсь…
—
Да, я нервна, и если у тебя
есть стакан шампанского, то я охотно бы его
выпила. Не
будем ли мы спокойнее говорить за вином?
— Ну
да! А это ложь. На самом деле я так же богата, как церковная мышь. Это могло
быть иначе, но ты это расстроил, а вот это и
есть твой долг, который ты должен мне заплатить, и тогда
будет мне хорошо, а тебе в особенности… Надеюсь, что могу с вами говорить, не боясь вас встревожить?
— Плохо,
да не очень: я за это
был на виду, обо мне говорили, писали, я имел место…
— Ну
да; я знаю. Это по-здешнему считается хорошо. Экипаж, лошадей, прислугу… все это чтоб
было… Необходимо, чтобы твое положение било на эффект, понимаешь ты: это мне нужно! План мой таков, что… общего плана нет. В общем плане только одно: что мы оба с тобой хотим
быть богаты. Не правда ли?
—
Да ты напрасно мне об этом и говоришь, мной здесь, может
быть, никто и не захочет интересоваться...
—
Да; но только надо, чтоб оно
было последнее, чтобы после него не могло
быть никакого другого.
Да вот еще что: в новом месте людей трудно узнать скоро, как ты ни
будь умен, и потому я должна дать тебе несколько советов.
—
Да,
да, ты верно его определяешь; но эти господа испанские дворяне самый опасный народ: у них
есть дырявые плащи, в которых им все нипочем — ни холод, ни голод. А ты с ним, я знаю, непременно столкнешься, тем более, что он влюблен в Ларису.
— А что?.. Пора…
Да и тебе, как кажется, со мной вдвоем
быть скучно… Мы люди деловые, все кончили, и время отдохнуть перед предстоящею работой.
«
Есть зелень,
да совсем не та», — подумал Висленев, засучивая рукава своей рубашки и приготовляясь умываться.
— Ну вот видите: какое же уж это зеленое! Нет, вам к лету надо настоящее зеленое, — как травка-муравка. Ну
да погодите, — моргнул он, — я барышню попрошу, чтоб она вам свое подарила: у нее ведь уж наверное
есть зеленое платье?
—
Да, а то она и в виду его не имеет: «у барышни, говорит,
есть одно крепоновое зеленое».
—
Да; несколько минут тому назад
была дома: мы с ней чрез окно прощались.
—
Да, разумеется, не стану. Легко ли добро:
есть от кого бежать.
— Катерина Астафьевна
были в саду,
да нешто не ушли ли… Ступайте в сад.
—
Да позвольте!.. — начал
было Висленев и опять расхохотался.
—
Да гроза непременно
будет, а кто считает свое существование драгоценным, тому жутко на поле, как облака заспорят с землей. Вы не поддавайтесь лучше этой гили, что говорят, будто стыдно грозы трусить. Что за стыд бояться того, с кем сладу нет!
— А-а, не читали, жаль! Ну
да это примером можно объяснить
будет, хоть и в противном роде, вот как, например, Иоанн Златоуст против Василия Великого, Массильон супротив Боссюэта, или Иннокентий против Филарета московского.
—
Да, может
быть. Я мало этих вещей читал,
да на что их? Это роскошь знания, а нужна польза. Я ведь только со стороны критики сущности христианства согласен с Фейербахом, а то я, разумеется, и его не знаю.
— Ну
да, рассказывай, придешь ты, как же! Нет уж, брат, надо
было ко мне сюда не садиться, а уж как сел, так привезу, куда захочу. У нас на Руси на то и пословица
есть: «на чьем возу едешь, того и песенку
пой».
—
Да вот только и всего, неоткуда ему
было, значит, так разбогатеть. Я согласен, что с тех пор он мог удесятерить свой капитал, но усотерить…
—
Да… она робка? Гм!.. вот как вы нынче режете: она робка!.. то
есть нехорошо ему чай наливает, что ли?