Неточные совпадения
С
этих пор доходы ее стали таковы, что она могла содержать сына
в гимназии, а потом и
в университете, а дочь добрые люди помогли устроить
в институт на казенный счет.
Солидности
этой, однако, не всеми была дана одинаковая оценка, и многие построили на ней заключения, невыгодные для характера молодой девушки. Некоторые молодые дамы, например, называли
это излишнею практичностью и жесткостью: по их мнению, Саша, имей она душу живую и восприимчивую, какую предполагает
в себе каждая провинциальная дама, не убивала бы поэтические
порывы юноши, а поддержала бы их: женщина должна вдохновлять, а не убивать вдохновение.
На
этой чашке портрет отца нынешних владельцев дома, Платона Висленева, а часовая стрелка стоит на моменте его смерти. С тех
пор часы
эти не идут
в течение целых восемнадцати лет.
— Да куда, странничек, бежать-то?
Это очень замысловатая штучка!
в поле холодно,
в лесу голодно. Нет, милое дитя мое Иосаф Платоныч, не надо от людей отбиваться, а надо к людям прибиваться. Денежка, мой друг, труд любит, а мы с тобой себе-то хотя, давай, не будем лгать: мы, когда надо было учиться, свистели; когда
пора была грош на маленьком месте иметь, сами разными силами начальствовали; а вот лето-то все пропевши к осени-то и жутко становится.
«Человек с письмом! — думал он, —
это, конечно, ей помешало что-нибудь очень серьезное. Черт бы побрал все
эти препятствия
в такую
пору, когда все больше чем когда-нибудь висит на волоске».
— А ты еще до сих
пор в этом сомневался.
— Выйдя замуж за Михаила Андреевича, — продолжала Бодростина, — я надеялась на первых же
порах, через год или два, быть чем-нибудь обеспеченною настолько, чтобы покончить мою муку, уехать куда-нибудь и жить, как я хочу… и я во всем
этом непременно бы успела, но я еще была глупа и, несмотря на все проделанные со мною штуки, верила
в любовь… хотела жить не для себя… я тогда еще слишком интересовалась тобой… я искала тебя везде и повсюду: мой муж с первого же дня нашей свадьбы был
в положении молодого козла, у которого чешется лоб, и лоб у него чесался недаром: я тебя отыскала.
— Ну, Бог с тобой!.. А как же
это?.. — заговорил он, не зная что спросить. — Да!.. Зачем же они поехали
в такую
пору?
В жизни его было только одно лишение: Горданов не знал родных ласк и не видал, как цветут его родные липы, но он об
этом и не заботился: он с отроческой своей
поры был всегда занят самыми серьезными мыслями, при которых нежные чувства не получали места.
Рядом с
этим же кабинетиком, служившим
в одно и то же время и спальней Иосафу Платоновичу, была детская, далее столовая и за ней будуар Алины, из которого была проделана дверь, о существовании которой Висленев не подозревал до тех
пор, пока не стал доискиваться: куда исчезает из дома его жена, не выходя дверьми, а улетая инуде.
— Я не могу
этого не достигнуть, Висленев! Я тебе говорю, что план мой
это нечто совсем гениальное, — он прост, как я не знаю что, и между тем он никому до сих
пор еще не пришел
в голову и, вероятно, никому не придет; но во всяком случае: на грех мастера нет, и потому надо спешить.
Пьяный Висленев забредил на
эту ноту, и «злая тварь», которая до сей
поры была только немножко мила «
в сравненьи с тварью злейшей», стала уже казаться ему даже совсем милою, даже очень милою. Ему стала мерещиться даже возможность восстановления семейного счастия.
— Допросите его, пожалуйста, хорошенько. Мне тоже кажется что-то
в этом роде, — отвечала, слегка улыбаясь и позируя своим стройным станом, Алина. — А между тем я вам скажу, господа, что уж мне
пора и домой,
в Павловск: я здесь и не обедала, да и детей целый день не видала. Не приедете ли и вы к нам сегодня, Горданов?
— Но не скрою от вас, что делаю
это для того, чтобы потом, убедясь
в правоте вашей, стать горячим вашим адвокатом. Дело зашло так далеко, что близким людям молчать долее нельзя: всем тем, кто имеет какое-нибудь право вмешиваться,
пора вмешаться.
Это несчастье Висленева чуть с ума не свело, но уже зато с тех
пор о победах над Александрой Ивановной они даже и
в шутку не шутили, а Висленев никогда не произносил ее имени, а называл свою прежнюю любовь просто: «
эта проклятая баба».
— Да;
это смешно,
в каком младенчестве еще естественные науки. Я предлагал премию тому, кто скажет, почему петух
в полночь поет; никто до сих
пор не взял ее. Поэтому я верю, что немой мог заговорить.
В природе все возможно!
—
Это в пору детства; нет, вы скажите, не видали ли вы чего-нибудь
в зрелые годы? — спросила Лариса.
— Зачем же? и с
этих пор в студенте Спиридонове сказался его хозяин, но, впрочем, его надо было бы узнать гораздо прежде. Спиридонов мне раз все рассказал и сам над собой смеялся, хотя
в его словах не было никакого смеха. Испанский дворянин ему являлся много раз.
В домике у них всего было две квартиры, с которых с обеих выходило доходца
в месяц рублей двенадцать, да и то одна под
эту пору пустовала, а за другую Спиридонов месяца три уже не платил.
Какой
это человек был по правилам и по характеру, вы скоро увидите, а имел он
в ту
пору состояние большое, а на плечах лет под пятьдесят, и был так дурен, так дурен собою, что и рассказать нельзя: маленький, толстый, голова как пивной котел, седой с рыжиною, глаза как у кролика, и рябь от оспы до того, что даже ни усы, ни бакенбарды у него совсем не росли, а так только щетинка между желтых рябин кое-где торчала; простые женщины-крестьянки и те его ужасались…
— Вот он и приехал
в ту
пору в Москву и стал у Знаменосцевых на их пустую квартиру, которую они для него прибрали и обрядили, и начал он давать им деньги на стол и сам у них стал кушать, приглашая всю их семью, и вдруг при
этих обедах приглянулась ему Валентина; он взял да за нее и посватался.
И Глафире представилось ликование, какое будет
в известных ей чопорных кружках, которые, несмотря на ее официальное положение, оставались для нее до сих
пор закрытым небом, и она уснула, улыбаясь тому, как она вступит
в это небо возвратившейся заблуждавшеюся овцой, и как потом… дойдет по
этому же небу до своих земных целей.
Зато Горданов смотрел на всех до наглости смело и видимо порывался к дерзостям.
Порывы эти проявлялись
в нем так беззастенчиво, что Синтянина на него только глядела и подумывала: «Каково заручился!» От времени до времени он поглядывал на Ларису, как бы желая сказать: смотри как я раздражен, и
это все чрез тебя; я не дорожу никем и сорву свой гнев на ком представится.
Ни Лариса, ни Подозеров, ни Горданов и Висленев не трогались, но
в эту минуту вдруг сильным
порывом распахнулась калитка и на двор влетели отец Евангел и майор Форов, с огромной палкой
в руке и вечною толстою папироскою во рту.
Одна Александра Ивановна была, по-видимому, спокойнее всех, но и
это было только по-видимому:
это было спокойствие человека, удовлетворившего неудержимому
порыву сердца, но еще не вдумавшегося
в свой поступок и не давшего себе
в нем отчета.
Лара опять метнулась к двери, которая вела
в столовую, где спала тетка, и… с незнакомым до сих
пор чувством страстного замирания сердца притворила
эту дверь.
Не скажу, чтоб
это мне было особенно тяжко, потому что любовь моя к нему
в это время была уже сильно поколеблена и притуплена холодным резонерством, которым он обдавал мои горячие
порывы к нему
в письмах.
Все нарушение обета, данного мною моему мужу, заключается
в одном, и я
этого не скрою: во мне… с той роковой
поры, как я люблю… живет неодолимое упование, что
этот человек будет мой, а я его…
И еще я же сама должна
этому помогать… но ведь я тоже человек,
в моей душе тоже есть ревность, есть
эти страшные
порывы к жизни.
В таком положении застала ее Вера, вставшая, по обыкновению своему, очень рано и к
этой поре уже возвратившаяся с своей далекой утренней прогулки.
Об отсутствующих же нечего было и говорить, он во всю свою болезнь ни разу не вспомнил ни про Горданова, ни про Висленева, не спросил про Филетера Ивановича и не полюбопытствовал, почему он не видал возле себя коренастого майора, а между тем
в положении всех
этих лиц произошли значительные перемены с тех
пор, как мы расстались с ними
в конце третьей части нашего романа.
— И, повторяя
это имя по поводу известного нам письма Подозерова, Глафира вдруг покрылась вся пламенем, и холодные руки ее, тихо лежавшие до сих
пор в руках Горданова, задрожали, закорчились и, выскользнув на волю, стиснули его руки и быстро побежали вверх, как пальцы артиста, играющего на флейте.
Майор отвечал ей тем же, и хотя они друг с другом ни о чем не условливались и
в любви друг другу не объяснялись, но когда майор стал, к концу кампании, на ноги, они с Катериной Астафьевной очутились вместе, сначала под обозною фурой, потом
в татарской мазанке, потом на постоялом дворе, а там уже так и закочевали вдвоем по городам и городишкам, куда гоняла майора служба, до тех
пор, пока он, наконец, вылетел из
этой службы по поводу той же Катерины Астафьевны.
И с тех
пор она начала нежно за ним ухаживать и положила
в сердце своем надежду «привести его к Богу»; но
это ей никогда не удавалось и не удалось до сих
пор.
В самом деле ей
пора восторжествовать и успокоиться: ей, может быть, более чем всем надоели все
эти осторожные подходы, личины и маскарад.
Конфиденции, которые имел Павел Николаевич с очаровательною, беспаспортною княгиней, повели к тому, что Михаил Андреевич видел ее милые слезы, приял ее раскаяние
в увлечении недостойным человеком и, разжалобясь, остался сам ее единственным утешителем, тогда как Горданов отправился немедленно переместить скрипача, так чтобы не было и следа. С
этих пор отношения Бодростина к красавице-княгине вступили
в совершенно новую фазу, причем немало значения имели усердие и талант Горданова.
Кто (как мы), долго не видя Висленева, увидал бы его
в эту минуту, или вообще увидал бы его с тех
пор, как он выскочил из фиакра, подав руку траурной Бодростиной и сопровождал ее, неся за нею шаль, тот нашел бы
в нем ужасную перемену: темя его еще более проредело, нос вытянулся, и на бледных щеках обозначались красноватые, как будто наинъекцированные кармином жилки; глаза его точно сейчас только проснулись, и
в них было какое-то смущение, смешанное с робостью и риском на «авось вынесет», на «была не была».
Он припомнил все, что он вынес, — конечно не во всю свою жизнь, — нет;
это было бы слишком много, да и напрасно, потому что все претерпенное им
в Петербурге, до бегства по оброку
в провинцию, он уже давно позабыл и, вероятно, даже считал несуществовавшим, как позабыл и считал никогда не существовавшим происшествие с гордановским портфелем, до сих
пор ничем не оконченное и как будто позабытое самим Гордановым; и зеленое платье… странное зеленое платье, которое бросило
в окно выпавший из рук его нож…
Как человек, ведущий постоянную большую игру, он давно пустил все
это насмарку; но неудач, которые преследовали его с той
поры, как он встретил
в чужих краях Глафиру, он не мог забыть ни на минуту.
Висленев мог гордиться, что он
в точности понял камертон Глафиры и
в совершенстве запел под него, Глафира могла быть покойна, что с
этой поры Висленев уже не выйдет из своей лакейской роли.
Она назвала все
это ребяческою полумерой и на место невинной затеи Висленева докончить дни свои
в укрывательстве от тюрьмы, сказала, что уж
пора его совсем освободить от всех
этих утеснений и эманципировать его таким благонадежным способом, чтобы он везде свободно ходил и всем показывался, но был бы неуязвим для своих недругов.
Мешая русские слова с немецкими, он высказывал свои опасения за судьбу оставшейся на станции своей сопутницы, но его никто не понимал и
в ответ на все его моления, жалобы и
порывы вскочить немецкий кондуктор, с длинным лицом, похожим на гороховую колбасу, присаживал его мощною рукой на место и приговаривал: «Seien Sie ruhig», [Успокойтесь (нем.).] и затем продолжал вести вполголоса беседу с теми из пассажиров, которые проснулись и любопытно наблюдали
эту сцену.
Глафира при
этом воспоминании даже вся покраснела, сжала кулаки и, скрипнув зубами, почувствовала неодолимое и страстное желание впиться своими пальцами
в его шею и задушить его, как она едва
этого не сделала полгода тому назад
в Москве, при воспоминании, что он не только убил душевно ее самое, но и старался физически убить Подозерова, единственного человека, чья нравственная чистота влекла ее
порой к примирению с оскорбленным ею и отворачивающимся от нее человеческим миром.
— Боже мой! боже! ну день, ну… ну что же
это такое: сто тысяч требовать за дитя, которое сама же она просила меня передать акушерке? Где я возьму ей сто тысяч и притом к завтрашнему дню? А между тем она завтра подаст просьбу… уголовный суд, скамья подсудимых, улики прислуги и… Сибирь, Сибирь и…
в эту-то
пору жена!
Это достойное небольшого внимания лицо до сих
пор еще почти не появлялось
в нашей повести, хотя имя его упоминали и Глафира, и Горданов, и Подозеров, последний даже обращался однажды к Григорью Васильевичу с просьбой «принять его на какую-нибудь службу, хоть, например,
в писаря,
в его департамент».
С
этих пор он еще более предался комитетам, укреплял связи, завязывал связишки и утвердил за собою
в обществе репутацию добрейшего человека, а дома,
в глазах жены и одиннадцатилетнего сына, был существом, к которому жена относилась с обидною снисходительностью, а иногда даже и с легкою тенью презрения.
Эта пора сугубо бедных содержанием беллетристических произведений
в то же самое время была
порой замечательного процветания русского искусства и передала нам несколько имен, славных
в летописях литературы по искусству живописания.
Катерина Астафьевна, проспав
в это утро несколько долее обыкновенного, очень удивилась, когда, придя к новобрачным, застала все
в полном порядке, но
в таком порядке, который был бы уместен
в обыкновенной
поре жизни, а не на второй день супружества.
— Нет, я думаю-с, и по самому зрелому размышлению не верю
в вашу добродетель. Тсс… тсс… тсс!.. позвольте мне договорить. Я всегда имел большое доверие к женщинам простого, естественного взгляда на жизнь и никогда
в этом не каялся. Брехливая собачка чаше всего только полает, а молчаливая тяпнет там, где и сама не думает; а вы ведь весь свой век все отмалчиваетесь и до сих
пор вот тупите глазки, точно находитесь
в том возрасте, когда верят, что детей нянька
в фартучке приносит.
Эффект, произведенный
этою новостью, был чрезвычайный: генерал, жена его, майор и отец Евангел безмолвствовали и ждали пояснения с очевидным страхом. Бодростин им рассказывал, что обращенный на правую стезю Горданов возгнушался своего безнравственного поведения и
в порыве покаяния оставил бедную Лару, сам упрашивая ее вернуться к ее законным обязанностям.