Неточные совпадения
Свиридов
с любопытством следил
глазами за движениями князя. Увидев, что тот вынул из кармана маленькую записку, он стал шарить в своем кармане и вынул такую же, во всем похожую
на первую, которую и поднес к документу, представленному его соперником.
Фрейлина Якобина Менгден была высокая, стройная девушка
с пышно, по моде того времени, причесанными белокурыми волосами, окаймлявшими красивое и выразительное лицо
с правильными чертами; нежный румянец
на матовой белой коже придавал этому лицу какое-то детское и несколько кукольное выражение, но синие
глаза, загоравшиеся порой мимолетным огоньком, а порой заволакивавшиеся дымкой грусти, и чуть заметные складочки у висков говорили иное.
Не отвечая ни слова, привидение пятится, не сводя
глаз с императрицы, к трону, всходит
на него и
на ступенях, обращая
глаза еще раз
на императрицу, исчезает. Императрица обращается к Бирону и взволнованным голосом произносит...
Генерал-фельдмаршал сказал ей, что явился, чтобы получить от нее последнее повеление, и приказал мне созвать офицеров стражи. Они явились, и герцогиня со слезами
на глазах сказала им, что они, конечно, знают, как герцог-регент обходится
с императором,
с нею и ее супругом; что регент выказывает относительно ее так много злой воли, что имеет, как должно думать, намерение захватить императорский трон.
Его разрыв
с двором делал его подозрительным в
глазах русских, лишил его всякого общества и обрек
на полное одиночество.
Он сумел, однако, скрыть свою тревогу
с искусством тонкого дипломата, но по приезде домой тотчас послал за Лестоком. Напрасно прождал он его всю ночь, не смыкая
глаз. Врач цесаревны явился только
на следующий день и рассказал со слов Екатерины Петровны содержание вчерашнего разговора. Маркиз понял всю опасность своего положения. Правительница знала и была настороже.
Вдруг к пруду приблизились легкие шаги, почти неслышные
на мягкой лесной почве, а в кустах раздался тихий шорох, подобный шелесту шелкового платья. Из-за деревьев небольшой рощи, примыкавших к берегу пруда, бесшумно выскользнула женская фигура и неподвижно остановилась, не спуская
глаз с лежавшего юноши.
Станислава начала
с того, что, презирая и здесь принятые приличия, постаралась поставить свой дом
на соответствующую ее вкусам ногу и стала самым безумным образом проматывать свое небольшое приданое. Напрасно просил и уговаривал муж — она ничего не хотела слышать. Долг, общественное мнение, предметы, священные в его
глазах, в ней возбудили только насмешки. Его странные, по ее мнению, понятия о чести и приличии заставляли ее только пожимать плечами.
Весь необузданный, страстный темперамент юноши вылился в этих словах. Неприятный огонь снова пылал в его
глазах, руки были сжаты в кулаки. Он дрожал всем телом под влиянием дикого порыва возмущения. Очевидно, он решился начать борьбу
с отцом, которого прежде так боялся. Но взрыва гнева отца, которого ожидал сын, не последовало. Иван Осипович смотрел
на него серьезно и молчал
с выражением немого упрека по взгляде.
Васса Семеновна, любившая всего один раз в жизни человека, который
на ее
глазах променял ее
на другую и
с этой другой был несчастлив — Ивана Осиповича Лысенко, совершенно отказалась от мысли выйти замуж вторично и посвятила себя всецело своей маленькой дочери и управлению как Зиновьевом лично, так заочно и другими оставшимися после мужа имениями.
На самолюбивую девушку эти «подачки», как она внутренне называла подарки княжны, хотя в
глаза с горячностью благодарила ее за них, производили совершенно обратное впечатление тому,
на которое рассчитывала княжна Людмила. Они еще более раздражали и озлобляли Татьяну Савельеву — как звали по отцу Таню Берестову. Раздражали и озлобляли ее и признания княжны и мечты ее о будущем.
Постепенно вымирающие
на наших
глазах типы крепостных людей до сих пор являются светлыми точками
на затуманенном водкой, нерадением, ленью да дерзостью, граничащей
с наглостью, фоне нашего современного крестьянства вообще и нашей прислугой в частности.
Случилось это ранней весной. Однажды, после вечернего доклада ее сиятельству, староста Архипыч, благообразный старик, бодрый и крепкий,
с длинной седой бородой и добродушными
с «хитринкой»
глазами, одетый в чистый, даже щеголеватый кафтан синего домашнего сукна, стал переступать
с ноги
на ногу, как бы не решаясь высказать, что у него было
на уме.
Беглец приподнялся
с полу, но остался
на коленях.
Глаза его были опущены долу. Они не смотрели
на княгиню, и последняя внутренне была этим очень довольна.
Таня Берестова
с момента произнесения ее прозвища еще чутче стала прислушиваться к доносившейся до нее беседе. Когда же оказалось, что эта беседа касалась исключительно ее, она вскочила и села
на постели.
С широко открытыми
глазами Татьяна как бы замерла после слов...
Это был первый случай, чтобы Таню отправляли вместе
с дворовыми девушками
на общую работу. Молодая девушка до крови закусила губу. Слезы готовы были брызнуть из ее
глаз, но она употребила все усилие воли, чтобы сдержаться. Она поняла: «Удалить хотят, от княжеских
глаз схоронить».
Все бросились подражать графу, один только бедно одетый старичок, сидевший
на отдаленном конце стола, отказался от этого и со слезами
на глазах объявил, что желает наедине объясниться
с гетманом.
Князь Сергей Сергеевич зачастил своими визитами в Зиновьево. Он приезжал иногда
на целые дни и в конце концов сделался своим человеком в доме княгини Полторацкой. Княгиня Васса Семеновна, сделав должное наставление своей дочери, стала оставлять ее по временам одну
с князем Сергеем Сергеевичем. Княжна Людмила и князь часто гуляли по целым часам по тенистому зиновьевскому саду. При таких частых и, главное, неожиданных приездах князя, конечно, нельзя было скрыть от его
глаз Татьяну Берестову.
Князь спал, видимо, тревожным сном, забывшись
на заре. Ему снился какой-то старец, одетый в боярский костюм, грозивший ему пальцем. Этот палец рос
на его
глазах и наконец уперся ему в грудь. Князь чувствовал
на своей груди тяжесть этого пальца. Словом,
с ним был кошмар.
Через несколько минут Терентьич уже стоял перед его сиятельством. Это был древний, но еще бодрый старик,
с седой как лунь бородою и такими же обстриженными в скобку волосами
на голове, но
с живыми, почти юношескими
глазами, не потерявшими свой серый цвет и глядевшими прямо и честно. Еще при деде князя Сергея Сергеевича Терентьич, или, как его называли более почтительно, Степан Терентьич, служил в казачках и прозывался Степкою.
Старик пошел, но при уходе бросил
на молодого князя взгляд, полный искреннего сожаления.
На его светлых
глазах блестели слезы.
На князя Сергея Сергеевича эта сцена между тем произвела тяжелое впечатление. Он стал быстро ходить по террасе, стараясь сильным движением побороть внутреннее волнение. Он, однако, решился во что бы то ни стало поставить
на своем. Препятствие, в виде неуместного противоречия Терентьича, еще более укрепило его в этом решении. Он стал
с нетерпением ожидать прибытия в парк рабочих.
Небольшого роста,
с редкими, совершенно седыми волосами
на голове и такой же редкой бородкой, в незатейливой крашеной ряске, он по внешнему своему виду не представлял, казалось, ничего внушительного, но между тем при взгляде
на его худое, изможденное лицо, всегда светящееся какой-то неземной радостью, невольно становилось ясно
на душе человека
с чистою совестью и заставляло потуплять
глаза тех, кто знал за собой что-либо дурное.
Парочка действительно была прелестна и не для одних материнских
глаз. Высокий, стройный князь Сергей Сергеевич был головой выше княжны Людмилы, тоже статной и грациозной девушки. Радостная, самодовольная улыбка играла
на губах княгини. Судьба дочери устраивалась
на ее
глазах, согласно ее желанию. Тревоги об этой судьбе, уже
с год как змеей вползавшие в ее сердце, исчезли. Молодой князь, видимо, по уши влюбился в ее дочь, и предложение
с его стороны вопрос очень близкого времени.
Таня вернулась к себе в комнатку. Когда она осталась наедине сама
с собой, лицо ее преобразилось. Злобный огонь засверкал в ее
глазах.
На лбу появились складки, рот конвульсивно скривился в сардоническую улыбку.
Княжна удивленно вскинула свои
глаза на мать, но тотчас сообразила, что та не желает, чтобы князь Сергей Сергеевич знал о вчерашнем ее разговоре
с матерью. Она бросилась к ней.
Князь Сергей Сергеевич быстро и внимательно посмотрел
на нее. Она сидела
с опущенным вниз взглядом. В
глазах князя мелькнул ревнивый огонек. Уже не графу ли Свиридову обязан он, князь, изменившимися к нему отношениями княжны Людмилы? Нехорошее чувство шевельнулось в его душе к его другу, но князь тотчас же осудил себя мысленно за это чувство.
Действительно, прошедшие
с момента последнего свидания
с княжной Людмилой Васильевной Полторацкой
с небольшим сутки отразились роковым образом
на лице князя Сергей Сергеевича Лугового. Он страшно осунулся и исхудал.
Глаза получили какой-то тревожный, лихорадочный блеск.
Встреча вскоре после отъезда последней из Петербурга
с княжной Людмилой Васильевной Полторацкой, подругой его детских игр, пробудила в нем страстное, неудержимое желание обладать этой обворожительной девушкой. Он пошел быстро и твердо к намеченной цели и, как мы видели, был накануне ее достижения. Княжна увлеклась красавцем со жгучими
глазами и грациозными манерами тигра. Она уже со дня
на день ждала предложения. Граф тоже был готов со дня
на день сделать его.
Выбор графа пал
на его камердинера Якова, расторопного ярославца,
с самого прибытия в Петербург служившего у графа и пользовавшегося особыми его милостями в виде денежных подачек и подарков старым платьем. Граф позвонил. Через несколько минут в уютном и комфортабельно убранном кабинете графа Иосифа Яновича Свянторжецкого появился его камердинер Яков. Это был франтовато одетый молодой парень, сильный и мускулистый,
с добродушным, красивым, чисто русским лицом и плутоватыми быстрыми
глазами.
Никита медленно приподнялся
с пола и глядел
на графа
глазами затравленного волка.
Невольно приходил
на память Татьяне Берестовой этот последний разговор ее
с Никитой. Его угрожающая фигура,
с горящим, злобным взглядом черных
глаз, стояла перед ней. Ей оставалось только дать согласие и впустить убийцу. Отступление ей было отрезано
с момента первого рокового свидания
с беглым Никитой в Соломонидиной избушке. Она поняла это и решилась.
Она остановилась и посмотрела
на Никиту. Он молчал, а
глаза его были
с жадностью устремлены
на развязанный княжной холстинный мешочек, в котором она горстями перебирала золотые монеты.
Княжна, по обыкновению, играла кольцами и браслетами
на руках, а предательский ноготь так и бросался в
глаза графу, как бросается фигура
на разгаданной уже загадочной картинке. Этот ноготь напоминал ему, что он здесь властелин, а между тем
с ним играет эта его раба, как кошка
с мышью. Это его бесило и отразилось в тоне его ответа. Княжна заметила этот тон, и лицо ее приняло надменное, холодное выражение.
Она дарила его благосклонной, подчас понятной для него одного красноречивой улыбкой или взглядом, а затем, видимо
с умыслом, избегала его общества и кокетничала
на его
глазах с другими.
Княжна между тем спокойно села
с ним рядом и смотрела
на него своими смеющимися, очаровательными
глазами.
Говорили, что в полночь
на трубу избушки, в которой жил патер Вацлав, спускается черный ворон и издает зловещий троекратный крик.
На крыльце избушки появляется сам «чародей» и отвечает своему гостю таким же криком. Ворон слетает
с трубы и спускается
на руку патера Вацлава, который и уносит его к себе. Некоторые обыватели, заселявшие окраины Васильевского острова, клялись и божились, что видели эту сцену собственными
глазами.
Наконец все разъехались. Княжна осталась одна. Она полулегла
на кушетку
с книжкой в руках, но ей не читалось. От печатных строк рябило в
глазах. Проведенная почти без сна ночь и нервное состояние дня дали себя знать.
Она подошла к висевшему
на стене громадному зеркалу и сама невольно залюбовалась
на себя. Никогда — она должна была сознаться в этом сама себе — она не была так хороша, как сегодня.
С пылающими щеками,
с мечущими положительно искры страсти
глазами, княжна имела вид вакханки настоящей демонической красоты.
Она повиновалась как-то автоматически, а между тем ее дивные
глаза метали пламя бушующей в ней страсти. Она жадно слушала слова любви и отвечала
на них
с какой-то неестественной, безумной лаской. Она была в его совершенной власти.
Неточные совпадения
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными
глазами // В то время
на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить
с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Хранили многие страницы // Отметку резкую ногтей; //
Глаза внимательной девицы // Устремлены
на них живей. // Татьяна видит
с трепетаньем, // Какою мыслью, замечаньем // Бывал Онегин поражен, // В чем молча соглашался он. //
На их полях она встречает // Черты его карандаша. // Везде Онегина душа // Себя невольно выражает // То кратким словом, то крестом, // То вопросительным крючком.
Однообразный и безумный, // Как вихорь жизни молодой, // Кружится вальса вихорь шумный; // Чета мелькает за четой. // К минуте мщенья приближаясь, // Онегин, втайне усмехаясь, // Подходит к Ольге. Быстро
с ней // Вертится около гостей, // Потом
на стул ее сажает, // Заводит речь о том, о сем; // Спустя минуты две потом // Вновь
с нею вальс он продолжает; // Все в изумленье. Ленский сам // Не верит собственным
глазам.
Расспросивши подробно будочника, куда можно пройти ближе, если понадобится, к собору, к присутственным местам, к губернатору, он отправился взглянуть
на реку, протекавшую посредине города, дорогою оторвал прибитую к столбу афишу,
с тем чтобы, пришедши домой, прочитать ее хорошенько, посмотрел пристально
на проходившую по деревянному тротуару даму недурной наружности, за которой следовал мальчик в военной ливрее,
с узелком в руке, и, еще раз окинувши все
глазами, как бы
с тем, чтобы хорошо припомнить положение места, отправился домой прямо в свой нумер, поддерживаемый слегка
на лестнице трактирным слугою.
Дамы наперерыв принялись сообщать ему все события, рассказали о покупке мертвых душ, о намерении увезти губернаторскую дочку и сбили его совершенно
с толку, так что сколько ни продолжал он стоять
на одном и том же месте, хлопать левым
глазом и бить себя платком по бороде, сметая оттуда табак, но ничего решительно не мог понять.