Неточные совпадения
В дополнение к этому заметим, что по распоряжению
графа Левенвольда на свадьбу Густава Бирона в
дом новобрачного приглашены были только те измайловские офицеры, у которых имелись карета или коляска с лошадьми, а провожать Бирона из
дома во дворец, в 2 часа дня, дозволялось без исключения, «хотя и пешками и верхами».
От Преображенских казарм, расположенных на окраине тогдашнего Петербурга, до Зимнего дворца было очень далеко. Пришлось идти по Невскому проспекту, безмолвному и пустынному. По обеим сторонам его высились уже в то время обширные
дома, в которых жили сановники. Проходя мимо этих
домов, солдаты входили в них и арестовывали тех, которых им было велено отвезти во дворец Елизаветы Петровны. Таким образом, они арестовали
графа Остермана,
графа Головнина,
графа Левенвольда, барона Менгдена и многих других.
В память этого события над церковью в Перове и церковью Воскресения в Барашах, которая была роскошно обновлена императрицей, поставлены были над крестами вызолоченные императорские короны, а на месте, где находился
дом священника, возведены были, по ее же приказанию,
графом Разумовским богатые палаты, подаренные Елизаветой Петровной Разумовскому. Теперь там помещается 4-я гимназия.
За княжной считалось 88 тысяч душ и, между прочим,
дом на Воздвиженке (теперь
графа Шереметева), подмосковные села Петровское (известное под именем Петровско-Разумовского), Троицкое, Котлы, огромные пензенские вотчины: Черниговская и Ерлово.
30 числа октября пополудни ее императорское величество и их императорские высочества и все знатнейшие чужестранные лица были в
доме упомянутого
графа Разумовского; был бал и кушали вечернее кушанье».
В 8 часов, по данному второму сигналу, собрались в
дом полномочного министра
графа Гендрикова генеральные и войсковые старшины, бунчуковые товарищи и знатное малороссийское шляхетство, а митрополит Киевский, Тимофей Щербацкий, с тремя епископами, печерским архимандритом Иосифом Орнатским и прочим духовенством, отправились в церковь Святого Николая Чудотворца.
Каждый день обедывал он у гетмана и, привыкнув наконец к
дому, взошел однажды после обеда в одну из внутренних комнат, где
граф играл, по обыкновению, в шахматы.
Князю Сергею Сергеевичу Луговому и
графу Петру Игнатьевичу Свиридову, когда они вернулись в
дом, было, конечно, не до сна. Они уселись в уютном кабинете князя Сергея Сергеевича, мягко освещенном восковыми свечами, горевшими на письменном столе и в двух стенных бра.
Для
графа Петра Игнатьевича, не говоря уже о князе Луговом, день, проведенный в Зиновьеве, показался часом. Освоившаяся быстро с другом своего жениха, княжна была обворожительно любезна, оживлена и остроумна. Она рассказывала приезжему петербуржцу о деревенском житье-бытье, в лицах представляла провинциальных кавалеров и заставляла своих собеседников хохотать до упаду. Их свежие молодые голоса и раскатистый смех доносились в открытые окна княжеского
дома и радовали материнский слух княгини Вассы Семеновны.
Наступило 6 августа, день Спаса Преображения — престольный праздник в Зиновьевской церкви. Весело провели князь Луговой и
граф Свиридов этот день в
доме княгини Вассы Семеновны. Дворовые девушки были освобождены на этот день от работы и водили хороводы, причем их угощали брагой и наливкой. На деревне шло тоже веселье. В застольной стоял пир горой.
Общее окружающее барский
дом веселье было заразительно, и день в Зиновьеве прошел оживленно. В этот день
граф Свиридов впервые увидел близко Таню Берестову. Он был поражен.
Для того чтобы совершенно успокоиться, по крайней мере, насколько это было возможно, ему надо было переменить место. Он отдал приказание готовиться к отъезду, который назначил на завтрашний день. На другой день князь призвал в свой кабинет Терентьича, забрал у него все наличные деньги, отдал некоторые приказания и после завтрака покатил в Тамбов. По въезде в этот город князь приказал ехать прямо к
графу Свиридову, к
дому графини Загряжской.
Дом был, как оказалось, прекрасный и стоял на лучшей улице города.
Граф Петр Игнатьевич был
дома и, увидев в окно открытый экипаж, в котором сидел князь Луговой, выбежал встретить его на крыльце.
В
доме своей покойной тетки
граф Свиридов жил, как он выражался, на «биваках».
Напротив, на другой стороне Фонтанки, стоял на углу, где теперь кабинет Его Величества, двор лесоторговца Д. Л. Лукьянова, купленный Елизаветою Петровною 6 августа 1741 года для постройки Аничковского
дома для
графа Алексея Григорьевича Разумовского.
Елизавета Петровна, как известно, никогда не жила в Аничковском дворце, но, как гласит камер-фурьерский журнал, по праздникам нередко посещала храм. В 1757 году Елизавета пожаловала «собственный каменный
дом, что у Аничкова моста, со всеми строениями и что в нем наличностей имеется»,
графу Алексею Григорьевичу Разумовскому «в потомственное владение».
Он занимал место, на котором при Петре находился обширный
дом адмирала
графа Ф. М. Апраксина, по смерти которого
дом, по завещанию, достался императору Петру II.
Граф Иосиф Янович сам помогал Сергею Семеновичу в его сдержанности. Он являлся в
дом Зиновьевых только с официальными визитами или по приглашению на даваемые изредка празднества. Но на особую близость не навязывался, совершенно погруженный в водоворот шумной светской жизни. За это ему был благодарен Сергей Семенович.
С появлением в
доме Зиновьевых княжны Людмилы Васильевны Полторацкой визиты
графа Свянторжецкого сделались чаще и продолжительнее.
Со дня ее приезда в Петербург ни разу в
доме ее дяди не появлялся
граф Петр Игнатьевич Свиридов.
Он застал
графа дома и разразился против него целой филиппикой, указал на могущие быть результаты его поведения, результаты, далеко не согласные с его, князя Лугового, интересами.
В числе таких поклонников по-прежнему, однако, оставались князь Сергей Сергеевич Луговой,
граф Петр Игнатьевич Свиридов и
граф Иосиф Янович Свянторжецкий. Все трое были частыми гостями в загородном
доме княжны на Фонтанке, но и все трое не могли похвастаться оказываемым кому-нибудь из них предпочтением.
Прошла уже неделя с момента неожиданного вторичного позднего посещения Никиты, а
граф Свянторжецкий все еще не появлялся в
доме княжны Полторацкой.
Комиссия состояла из трех членов: фельдмаршалов — князя Трубецкого и Бутурлина и
графа Александра Шувалова. Секретарем был Волков. Комиссия ставила арестованным бесконечные вопросы и требовала пространных ответов. Ответы были даны, но решение еще не выходило. Бестужев содержался под арестом в своем собственном
доме.
Медленно стали тянуться те несколько часов, которые остались до назначенного княжной времени. Без четверти четыре
граф выехал из
дому.
— Вы не
граф Свянторжецкий… Вы выдали себя мне вашим последним рассказом о ногте Тани… Вы Осип Лысенко, товарищ моего детства, принятый как родной в
доме моей матери. Я давно уже, встречая вас, вспоминала, где я видела вас. Теперь меня точно осенило. И вот чем вы решили отплатить ей за гостеприимство… Идите, Осип Иванович, и доносите на меня кому угодно… Я повторяю, что сегодня же расскажу все дяде Сергею, а завтра доложу государыне.
Теперь она для него потеряна. После происшедшей между ним и ею сцены немыслимо примирение. Он долго не мог представить себе, как встретится с ней в обществе. Он умышленно избегал делать визиты в те
дома, где мог встретить княжну Полторацкую. Теперь, конечно, она предпочтет ему князя Лугового или
графа Свиридова. Бессильная злоба душила
графа. Он воображал себе тот насмешливый взгляд, которым встретит его княжна Людмила в какой-нибудь великосветской гостиной или на приеме во дворце.
Встречи на нейтральной почве между тем продолжались.
Граф теперь уже не избегал тех
домов, где мог встретить княжну Людмилу Васильевну. Напротив, он именно ездил в них с этою целью. Княжна продолжала быть с ним обворожительно любезна.
Граф Свянторжецкий положительно терялся в догадках, смеется ли она над ним или ищет примирения.
Так думал
граф, возвращаясь, повторяем, очарованный из
дома княжны Полторацкой. Другой внутренний голос, однако, говорил ему иное и как чудодейственный бальзам действовал на его измученное сердце.
Граф слишком любил, чтобы не надеяться, слишком желал, чтобы не рассчитывать на исполнение своих желаний.
Наконец, часы показали одиннадцать часов, и
граф вышел из
дому.
В саду было еще темнее, нежели на улице, от довольно густо росших деревьев. Уже положительно ощупью отправился
граф искать маленькую дверь, ведшую в
дом из сада. Дверь была найдена и оказалась действительно незапертой.
Граф и не заметил, как совершил свой далекий путь. Карета въехала в ворота
дома, где он жил.
На берегу показалась фигура мужчины, быстрыми шагами приближавшаяся к
дому княжны Людмилы Васильевны.
Граф притаился в тени забора. Фигура приблизилась к калитке и остановилась.
Граф стоял шагах в десяти от нее. Луна, на одно мгновение выплывшая из-за облаков, осветила стоявшего у калитки мужчину.
Граф Иосиф Янович узнал князя Сергея Сергеевича Лугового.
Неукротимая злоба бушевала в сердце
графа, к которому то и дело приливала горячая кровь, она бросалась оттуда в голову, била в виски.
Граф быстрыми шагами удалился от
дома княжны Полторацкой. Приговор изменницы был подписан.
Княжна давала ему к этому повод своим странным поведением. Накануне, на свиданье с ним наедине, в ее будуаре, пылкая и ласковая, доводящая его выражением своих чувств до положительного восторга, она на другой день у себя в гостиной или в
доме их общих знакомых почти не обращала на него внимания, явно кокетничала с другими и в особенности с
графом Петром Игнатьевичем Свиридовым.
Такое восклицание вырвалось у княжны Людмилы Васильевны Полторацкой при виде стоявшего в ее будуаре нового роскошного букета из белых роз. Агаша поставила его в большую вазу на столике около кушетки, так как букет принесли в то время, когда княжны не было
дома. Она сделала в этот день довольно много визитов с затаенною мыслью узнать что-нибудь о происшедшем столкновении между
графом Свиридовым и князем Луговым.
При постели больного безотлучно находился его друг,
граф Петр Игнатьевич Свиридов. Его прежняя любовь к князю с новой силой вспыхнула в его сердце после происшествия в театре и рокового открытия в следующую ночь в
доме княжны Полторацкой.
Это происходило не потому, что болезнь на самом деле подействовала роковым образом на его умственные способности, но потому, что князь пришел к окончательному решению, несмотря на все убеждения
графа Петра Игнатьевича, порвать все свои связи со «светом» и уехать в Луговое, где уже строили, по его письменному распоряжению, небольшой деревянный
дом.
— Да, церковь, каменный обширный храм. Другой храм я буду строить одновременно на месте моего сгоревшего
дома. Церкви Лугового и Зиновьева, вы знаете, очень ветхи. Если я, паче чаяния, не доживу до окончания построек, то я уже оставил духовное завещание, в котором все свои имения и капиталы распределяю на церкви и монастыри, а главным образом на эти две для меня самые священные работы.
Граф Петр был так добр, что согласился быть моим душеприказчиком и исполнителем моей последней воли.