Неточные совпадения
—
Так пойди, разбуди его, чемодан положи в экипаж
и вели подавать.
Грошевые студенческие уроки
и небольшие суммы, которые он, буквально, вымогал у своих, перебивающихся с хлеба на квас, родителей, единственным сыном, единственною надеждою
и единственной радостью которых был, едва хватали ему на изящный костюм, необходимый для поддержания знакомства с богатыми товарищами (он был знаком только с
такими)
и на другие нужды этого далеко не дешево обходящегося общества.
— Вы скоры на приговор, мой молодой друг, это не совсем
так. Успех дается лишь тому, кто его заработал. Фортуна не даром изображается женщиной. За ней надо уметь ухаживать
и ухаживать настойчиво
и серьезно. Это не кисейная барышня, которую можно увлечь потоком громких фраз,
и не светская львица, падкая на мимолетные интрижки. Нет, это серьезная барыня, которая дарит свою благосклонность только серьезным людям.
Карнеев учился с ним в одной гимназии, но был старше его года на четыре,
так что в то время, когда Николай Леопольдович перешел в четвертый класс, Карнеев кончил курс первым учеником с золотой медалью
и был награжден на акте массою книг, купленных по подписке учителями гимназии.
— А разве нельзя остаться пока с родными
и начинать не сразу на
такую широкую ногу?
—
Так… Начинать карьеру с займа плохое дело. Это значит строить здание на песке. Если впоследствии случится нужда
и надо будет перехватить, поверьте, вы у меня не встретите отказа, но на обстановку, будто бы нужную для адвокатской лавочки (ваше собственное выражение), хоть сердитесь на меня, не дам…
— Какой вздор, я ему объяснил,
так как перед тем, как просить у меня денег, он спрашивал, нет ли ему подходящего урока на лето,
и он согласился со мной, что порядочный человек не примет
такого места.
— Еще бы ему не согласиться с вами, да еще перед тем, как попытаться сделать у вас заем, а я
так думаю, что он был бы самый подходящий учитель для княгини Шестовой
и с удовольствием воспользовался бы нашей рекомендацией, засмеялся Иван Павлович.
— Сам. Я несколько недель как кончил университетский курс, во время же студенчества занимался педагогической деятельностью,
и хотя теперь записался в помощники присяжного поверенного, но летом глухое время для адвокатуры,
и я с удовольствием поехал бы на урок в деревню, отдохнуть… Занятие с детьми я считаю отдыхом, я
так люблю их!
— Очень рада, очень рада, не знаю как
и благодарить вас, вы
так меня выручили! — подала ему руку княгиня.
— Это еще не все условия
и нечего убегать
так скоро, — остановила его Зинаида Павловна. — Через несколько дней вы принадлежите всецело моему сыну, но сегодня я хочу, чтобы вы отдали ваше время мне.
«Нужно подделаться к старику
и сделаться его поверенным. Если же он умрет (поскорей бы) — крупное утверждение в правах наследства, управление делами
и именьями, можно даже жениться… Это худший исход… но все-таки».
Он
так же бережно уложил бумажник обратно
и самодовольно закурил папиросу.
Место это
так было проклято Богом
и отдано Им во власть «нечисти», что против нее были даже бессильны водруженные одним из потомков старого князя кресты.
Таким образом убийство
и поджог, совершенные крепостными, выведенными из терпения самовластием
и жестокостью помещиков, остались, быть может, по справедливости, безнаказанными, прикрывшись действиями таинственной силы.
С подстриженными под гребенку, седыми как лунь волосами, всегда тщательно выбритый «по-актерски», одетый постоянно летом в чесунчовую пару, а зимой в черный драповый костюм, он с пяти часов утра уже был на ногах, ведя
таким образом совсем иную жизнь, нежеле знакомая уже нам супруга его, княгиня Зинаида Павловна,
и не изменял своих привычек ни для каких гостей, которыми дом Шестовых, кстати сказать, был всегда переполнен.
Одиннадцатилетний князек Владимир, зимой учившийся в Москве (князь
и княгиня безвыездно жили в усадьбе, причем последняя,
и то в последние годы, изредка выезжала в губернский город
и еще реже в Москву), а летом отданный на попечение дядьки
и приглашаемого студента, завтракал в два часа, обедал со всеми
и не ужинал,
так как в одиннадцать часов ложился спать.
Весть об этом облетела моментально весь губернский бомонд, да
и сама губернаторша поспешила объехать «свой круг», как она выражалась,
и сообщить о причинах
такого ее поступка.
Как изменчиво было выражение этих глаз, как резки были в них переходы от выражения к выражению,
так непостоянен
и порывист до резкости был характер старшей племянницы князя Александра Павловича.
С одной стороны она сознавала всю неприглядность, всю мелочность, всю суету
такой неутолимой тщеславной жажды, стараясь не признаваться в ней даже самой себе, объясняя свои поступки, для которых эта жажда была единственным рычагом, иными, более благовидными
и даже высокими мотивами, как желание учиться, любовь к ближним
и тому подобное, а между тем, с другой, чувствовала, что эта жажда растет, настойчивее
и настойчивее требует своего удовлетворения,
и «годы», выражаясь словами поэта, «проходят, все лучшие годы».
Все средства испробованы, а цель остается
такой же далекой, как
и в начале.
Совершенная блондинка, с золотисто-льняным цветом роскошных волос, с миниатюрной, но изящной фигуркой, прелестным личиком прозрачной белизны
и нежным румянцем, с ангельским, каким-то не от мира сего выражением, она была бесконечно доброй девушкой, обожающей своего старого отца
и довольной своим положением, находясь за последние годы безотлучно при нем,
так как он уже несколько лет не сходил с кресла на колесах,
и ведя все домашнее хозяйство.
В этом отношении она была искусницей,
и весь дом буквально лежал на ней,
так как Анна Ивановна (бывшая компаньонка-чиновница Зинаиды Павловны) умерла года за три до этого времени.
Это происходило от того, что младшая, Лида, потерявшая мать в момент рождения, естественно вызывала более забот о себе
и более нежности к себе со стороны овдовевшего князя Дмитрия Павловича, безумно любившего
так безвременно утраченную им жену.
Первая видимо предназначалась для кабинета
и классной,
так как в одном углу стоял школьный пюпитр
и шкаф с книгами, по стенам была развешены географические карты
и учебные картины, а вторая — для спальни.
Ежемесячно он посещал Шестово,
так как в селе был врачебный пункт,
и гостил дня три, четыре, проводя, впрочем, все время за карточным столом в княжеской усадьбе.
Княгиня, только что спустившаяся сверху, где да антресолях находились ее апартаменты, пила, по обыкновению, чай в угловой голубой гостиной. Чай был сервирован роскошно: серебряный самовар,
такие же поднос, чайник, сухарница, полоскательная чашка
и японский сервиз красиво выделялись на белоснежной скатерти. Сама княгиня в белом, шитом утреннем платье полулежала на кушетке с папиросой в руке. Недопитая чашка стояла на столе.
Увидя Николая Леопольдовича вместе с сыном, княгиня бросила на последнего удивленный взгляд но, заметив особенно серьезное выражение лица Гиршфельда, быстро сообразила, что верно
так нужно,
и приветливо поздоровалась с ним.
— Прекрасно, ваше сиятельство, экипаж
так покоен, лошади превосходные
и я не заметил, как очутился в этом земном раю, как, по справедливости, можно назвать вашу усадьбу.
Около трех часов водил князь Гиршфельда по дому, саду, оранжереям, старому парку, заднему двору
и псарне, подробно объясняя ему способ постройки дома, которую он производил сам,
так как был архитектором-дилетантом, указывая на редкие растения, которые он выводил собственноручно, на породы
и свойство псов
и прочее.
Ее обольстительная, чисто плотская красота волновала ему кровь, в виски стучало. Он заметил произведенное им на нее впечатление, особенно коща он высказал свой взгляд на идеалы — он видел, что она всецело согласилась с ним, он ее понял. Слабая струна души ее была
так быстро
и так неожиданно найдена, надо только суметь сыграть на ней
и княжна его.
Развернув его, он вынул маленький листок почтовой бумажки с
таким же гербом
и прочел следующее...
— Зачем, к чему вы беспокоитесь, я ее сиятельством
и так довольна, — отнекивалась она.
— Благодарю вас, не надо бы совсем…
и я
так… — бормотала она, пряча бумажку в карман.
— Отчего же нельзя?
И зачем вы,
такая хорошенькая, ходите по чужим поручениям?
Поужинали довольно быстро
и почти молча,
так как княгиня не поддерживала разговор, а игроки спешили к недоконченной пульке.
Коридор
и лестница были устланы мягкими коврами,
так что шагов не было слышно, но Николай Леопольдович все продолжал с осторожностью ступать по полу, из головы у него не выходил стих Пушкина...
Громадный пунцовый фонарь на золоченых цепочках спускался с разукрашенного причудливыми гипсовыми барельефами потолка
и полуосвещал обширную комнату, сплошь затянутую пунцовой шелковой материей
и устланную
такого же цвета пушистым ковром.
— Ты это, конечно, шутишь, а вот я
так серьезно недоволен тобой
и даже перед появлением ко мне Стеши с письмом думал о том, когда мне удастся тебе это высказать.
— А тем, что ты слишком выдаешь себя,
так странно глядишь на меня, когда я подойду
и заговорю с княжной. Это
так легко заметить. Заметит она, заметят гости, заметит, наконец, сам князь. Я не хочу подвергаться скандалам, бывшим с прежними учителями. Подобная перспектива мне далеко не привлекательна.
— Пусть
так, но какое дело до всего этого мне
и тебе?
— Любовь к тебе сделала меня
таким. Мгновения, подобные настоящему,
так хороши, что стоит позаботиться, чтобы они повторялись все чаще
и не прекратились бы в один прекрасный день вследствие нашей опрометчивости.
— Не беспокойся. Князь, я заметил, ее недолюбливает. Ухаживанье
такого ничтожного человека, по его княжескому мнению, будет оскорбительно для княжны Шестовой
и он будет этим очень доволен, даже поощрит. Вот увидишь.
— Ты опять за свое. Повторяю, что ты должна согласиться,
так как это единственный исход в нашем положении, иначе, несмотря на мою страстную любовь к тебе, я не желаю подвергать тебя
и себя неприятностям
и лучше уеду от греха.
Составив себе
такое лестное о нем мнение, она вдруг услыхала от него высказанную им смело, беззастенчиво
и откровенно мысль о настоящем жизненном идеале, мысль с недавних пор появлявшуюся
и у нее в уме, но которую она гнала от себя, боялась не только высказать ее, но даже сознаться в ней самой себе. Он же, этот недюжинный человек, высказывал ей прямо, открыто, как нечто вполне естественное, как свой всесторонне обдуманный жизненный принцип.
С подобным человеком она сталкивалась первый раз
и это было весьма естественно,
так как, вращаясь среди курсисток
и студентов, она встречалась лишь с псевдолибералами конца шестидесятых
и начала семидесятых годов, которые все свои даже эгоистические стремления умели искусив ярикрывать тогою «общего блага»
и «общего дела».
За эту мысль княжна, по окончании пансионского курса, став в ряды невест-бесприданниц,
так как рассчетливый дядя, не любивший фантазерку-племянницу, видимо, не торопился прийти на помощь в устройстве ее судьбы, ухватилась, как утопающий за соломинку
и, упросив отца высылать ей рублей пятьдесят в месяц, на что тот согласился, укатила сперва в Москву, а затем
и в Петербург на курсы.
В
таком страшном состоянии душевной
и телесной борьбы, дошедшей до своего апогея, выехала она со своим двоюродным братом из Москвы, куда приехала по вызову Зинаиды Павловны, в Шестово, в то лето, когда в нем, в качестве учителя князя Владимира, должен был появиться Николай Леопольдович Гиршфельд.
— Учиться в
такую жару, да Бог с вами, Николай Леопольдович, вы
и себя измучаете, да
и мальчишку моего совсем замучаете. Ребенку надо летом на зиму здоровьем набираться, на солнышке печься, мускулы беганьем развивать, а он его за книгу. Бросай, Володя, книжки под стол! Кати, брат, в сад, в поле!
Ученье
таким образом было заброшено, а князь положительно не расставался с Николаем Леопольдовичем, все более
и более привязываясь к нему
и открывая с каждым днем в нем все большие достоинства
и массу знаний.