Неточные совпадения
Карнеев учился с ним
в одной гимназии, но был старше его года на четыре,
так что
в то
время, когда Николай Леопольдович перешел
в четвертый класс, Карнеев кончил курс первым учеником с золотой медалью и был награжден на акте массою книг, купленных по подписке учителями гимназии.
— Сам. Я несколько недель как кончил университетский курс, во
время же студенчества занимался педагогической деятельностью, и хотя теперь записался
в помощники присяжного поверенного, но летом глухое
время для адвокатуры, и я с удовольствием поехал бы на урок
в деревню, отдохнуть… Занятие с детьми я считаю отдыхом, я
так люблю их!
В этом отношении она была искусницей, и весь дом буквально лежал на ней,
так как Анна Ивановна (бывшая компаньонка-чиновница Зинаиды Павловны) умерла года за три до этого
времени.
— Я, собственно говоря,
в это
время обедаю, а когда вы будете обедать, то я уже ужинаю, потому
в восемь часов вместе с курами ложусь спать… За то встаю
в пять часов утра, а иногда и раньше.
В деревне
так и следует, а вот моя любезная супруга… вы, кажется, с ней знакомы? — вопросительно взглянул князь на Николая Леопольдовича.
Ежемесячно он посещал Шестово,
так как
в селе был врачебный пункт, и гостил дня три, четыре, проводя, впрочем, все
время за карточным столом
в княжеской усадьбе.
— А можете и не ездить,
такая же будете, — вышел
в это
время из кабинета князь, находившийся с самого раннего утра
в дурном расположении духа. — Стану ли я для всяких ваших проходимиц или, как они теперь называются, курсисток дорогих лошадей гонять. Заведите своих да и катайтесь сколько угодно.
Тем
временем Николай Леопольдович подошел к окну, противоположному двери, распахнул его,
так как воздух
в номере показался ему спертым.
— Это не комплимент, я вполне убежден
в ваших высоких качествах,
так как без них приобрести дружбу и доверие брата, особенно
в такое короткое
время, невозможно. Мы с братом люди тяжелые, подозрительные и свое расположение даром и опрометчиво не даем.
— Папа, тебе пора спать, ты и
так дурно себя весь день чувствовал… — сказала княжна Лида, взглянув на висевшие
в столовой часы, показывавшие одиннадцать —
время,
в которое князь Дмитрий Павлович обыкновенно ложился спать.
В доме князя Дмитрия не ужинали никогда.
Одна княжна Маргарита отдала должную дань
времени. Она похудела. Черты ее типичного лица как-то обострились и было даже заметно, что
в косметических магазинах Москвы одной покупательницей стало более. Хороша она была, впрочем, по прежнему. Восторженный шепот мужчин сопровождал ее всюду, как и прежде.
В чем изменилась она совершенно,
так это
в туалете. Прежний скромный наряд заменился роскошными парижскими новостями.
— Не думаю, мои требования довольно умеренны по идее: я ищу женщину не куклу и не самку, а женщину-друга, но оказывается, что на практике
такие требования чрезмерны.
В наше
время таких нет.
Все средства, как домашние,
так еще и по сие
время практикующих
в Замоскворечьи знахарей и знахарок, были испробованы, но ничто не помогало.
— Во-первых, я попрошу тебя, чтобы моя полная сдача тебе дел и денег осталась тайной между нами и
в особенности от княжны Маргариты Дмитриевны,
так как уплатить ей
в настоящее
время полтораста тысяч я не могу, а она, узнав, что я рассчитался
в тобой, может снова затеять историю.
«Я напишу ему, что я предпринимаю путешествие по России, прошу его еще год остаться за границей и, желая испытать его и мои чувства, требую, чтобы он
в течении года не писал ко мне и не ждал моих писем.
Так будет лучше. Год много
времени. Не видя меня и не переписываясь со мной, быть может, и позабудет меня».
Она снова поникла головой, и слезы полились из ее глаз. Долгое
время она плакала молча. Вдруг она с неимоверною силою ударила себя
в грудь и громко, навзрыд зарыдала. Она всеми силами старалась удержать свои слезы, но этого ей не удавалось: накипевшее горе рвалось наружу и не
в ее силах было скрыть его. Но вот она до боли прикусила нижнюю губу и овладела
таки собой.
Если раньше,
в светлые минуты пробуждения, она оправдывала свои поступки и преступления овладевшею ее страстью, которая наполняла всю ее жизнь, и из-за которой он
в состоянии была и на будущее
время совершать новые преступления, но теперь, когда самая эта страсть получила
в ее глазах
такую чудовищно-преступную окраску, она затрепетала от ужаса и стыда и впервые почувствовала как неизмеримо глубоко ее падение.
Вызванный к следователю, Николай Леопольдович объяснил, что по делу об отравлении князя Александра Павловича он ничего не знает,
так как, если припомнит и сам г. следователь, он был во
время совершения княжной преступления
в Т., где провел два дня, и прибыл
в Шестово, когда князь уже лежал мертвый
в кабинете. Относительно отравления княгини он также не может показать ничего,
так как приехал из Москвы вечером, когда она уже лежала на столе.
В то
время, как княгиня Зоя Александровна мучила себя воспоминаниями недавно ею пережитого, Александра Яковлевна Гаринова,
так значилась она по мещанскому паспорту, тоже перебирала
в своем уме одна за другой картины прошлого.
Она надеялась притом на любовь князя Виктора, на найденную ею
в нем слабую струну княжеской чести, на которой она за последнее
время так искусно играла, на его характер, забывая или не зная, что у юношей, после сильного напряжения воли, быстро наступает реакция, и что
в этом состоянии с ними можно сделать все, что угодно.
Пикантное личико вновь появившейся у княгини камеристки — нельзя сказать, чтобы не пробудило грешных мыслей
в уме падкого на счет клубнички Гиршфельда, но занятый
в это
время обдумыванием более серьезных планов, он отложил до
времени их осуществление. Грубые же заигрывания его с Александриной наедине встретили с ее стороны
такой энергичный, полный собственного достоинства отпор, что заставили Николая Леопольдовича призадуматься и более не повторять их.
Гаринова охотно приняла все это за правду и, как кажется, не осталась
в долгу у Николая Егоровича за его попечения о ее артистической судьбе,
так как последний, за все
время ее пребывания среди слушательниц драматических курсов и даже по выходе, что случилось через год, не отнимал у нее своего расположения и часто посещал ее один и с Мариным.
Такое участие приносило, кроме удовольствия видеть свой кумир на сцене, и известную выгоду устроителям,
так как билеты на спектакли любителей, или как их прозвали «губителей»,
в описываемое
время, при существовании монополий казенных театров, считались бесплатными и должны были продаваться под сурдинку, среди знакомых, причем всучивались имевшим неосторожность познакомиться хотя мимоходом с «любителем», что называется, наступая на горло, Гаринова же обыкновенно распродавала их массу, много отдавала даром, платя из своего кармана и, кроме того, никогда не отказывала
в деньгах для устройства спектакля.
Перед ней, на маленьком, низеньком столике, стоял серебряный кофейник,
такая же сахарница и недопитая чашка севрского фарфора на серебряном подносе. Она по
временам пила из нее маленькими глотками, при чем движение ее руки,
в откинутом рукаве утреннего капота, давало возможность видеть эту полненькую ручку, покрытую легким пушком, почти всю до плеча.
«Одно я знаю достоверно, я видела ее несколько раз, она обворожительно хороша. С
такою внешностью нельзя не иметь успеха на сцене. Красота артистки,
в наше
время, является суррогатом таланта», — окончательно успокоила себя Львенко и позвонила.
Васильев-Рыбак тоже догадался о причинах принятия
в труппу Пальм-Швейцарской, и очень обиделся,
так как Анны Аркадьевна, за несколько
времени перед тем, наотрез отказала ему
в принятии на сцену одной его пасии, пользовавшейся не особенно скромной репутацией, объяснив этот отказ ее служением идеи чистого искусства.
Он взглянул на часы: было без десяти минут пять. Страдавший и
так за последнее
время отсутствием аппетита, Николай Леопольдович
в этот день почти совсем не дотронулся до обеда. Мысль о таинственной посетительнице не давала ему покоя.
—
Так до завтра,
в это же
время! — сказала она и протянула ему руку.
Одно немного беспокоило Стешу: муж ее за последнее
время стал выпивать. С приездом же отца эти выпивки стали чаще,
так как старик любил «царапнуть» по-сибирски, а сын был всегда его усердным компаньоном. По вечерам за рюмочкой начинал всегда Флегонт Никитич свои любопытные, нескончаемые рассказы о Сибири, о тамошней жизни и службе. Стеше, надо сознаться, надоели
таки порядком эти рассказы старика за графинчиком, но раз до ее слуха долетела знакомая фамилия — Шатов, и она вся превратилась
в слух.
Бывший ученик Николая Леопольдовича Гиршфельда, не
так давно вышедший из-под его попечительства и ставший одним из крупнейших его доверителей, сын покойной княгини Зинаиды Павловны, князь Владимир Александрович Шестов, во
время рассказанных нами
в предыдущих главах событий, жил, служил и жуировал
в Петербурге.
При первом появлении ее на сцене, князь Виктор вздрогнул — по его телу как будто пробежала электрическая искра. Что-то знакомое мелькнуло ему во всей изящной фигуре красавицы-актрисы. Нельзя сказать, чтобы он совершенно не узнал
в ней Александру Яковлевну Гаринову;
время — более трех лет — и костюмы изменили ее почти до неузнаваемости: она пополнела, похорошела и даже как будто выросла,
так что хотя Виктор, увидав ее, с первого разу мысленно воскликнул...
— Этой-то надежды я вам и не дам. За будущее не ручаюсь: может быть это и будет
так, смотря по вашему поведению относительно меня, а до тех пор я для вас не Александрина, а Александра Яковлевна, а вы один из моих поклонников, как артистки, и то новичок, которого я до поры до
времени могу держать
в черном теле. Вот мои условия. Принимаете ли вы их? Если да, то поговорим о подробностях; если же нет — прощайте…
Воспользуемся этим
временем, чтоб познакомить поближе читателя как с самой Агнессой Михайловной Зыковой,
так и с семейством Боровиковых, которые должны будут играть довольно видную роль
в дальнейшем развитии нашего правдивого повествования.
— Только теперь узнал я настоящую любовь —
такую, как наша — любовь, под дулом револьвера! — восторженно восклицал он, заключая ее
в свои объятия, во
время этих редких свиданий.
Несмотря, впрочем, на
такое легкое срывание значительных кушей, положение его дел вообще и состояние его духа
в описываемое нами
время было из незавидных.
Подачу прошения, вскоре, как обещал Владислав Казимирович, подписанного графиней, пришлось, впрочем, отложить на неопределенное
время,
так как через несколько дней после его подписания с Николаем Леопольдовичем случился совершенно, как мы видели, неожиданный для него инцидент, а именно, вступление его
в брак со Стефанией Павловной Сироткиной.
Кроме «интересного положения» Агнессы Михайловны,
в семье Боровиковых, за описываемое нами
время, случилось еще довольно крупное происшествие. Константин Боровиков влюбился и, вопреки желанию своей матери, вступил
в брак с некоей некрасивой, но удалой и разбитной барыней, Ольгой Александровной Мосовой. Мечты Марьи Викентьевны о невесте для своего сына с миллионным приданым,
таким образом, были разрушены.
—
В том-то и дело, что они будут дожидаться моей выписки, а я промедлю, и мы
таким образом выиграем
время, чтобы их уже окончательно одурачить.
На ясный горизонт
такого светлого будущего не преминули набежать вскоре грозные тучи. Через несколько
времени после благополучного окончания «шестовского» дела,
в числе полученных из Москвы писем Николай Леопольдович увидал изящный конверт, на котором был написан его адрес знакомой ему рукой Александры Яковлевны.
Егор Егорович не решался пока ничего предпринять,
так как благосостояние как его,
так и его сожительницы, зависело
в то
время совершенно от Николая Леопольдовича и рисковать этим благосостоянием он боялся.
Предоставив всецело своей жене выслушивать комплименты и любезности, рассыпаемые щедрою рукою представителями и представительницами высшего петербургского света по адресу его миллионов, он большую часть года находился за границей, где, как и дома, свободное от дела
время отдавал своей громадной библиотеке, пополняемой периодически выходящими
в свет выдающимися произведениями как по всем отраслям знания,
так и по литературе.
Николай Ильич Петухов проснулся
в прекрасном расположении духа. Впрочем, за последнее
время такое расположение духа его почти не покидало. Дела его шли блестяще.
За
время своего краткого пребывания
в доме предварительного заключения Николай Николаевич не видался с Гиршфельдом,
так как тот
в угнетенном состоянии духа сидел
в своей камере и не выходил на обычную прогулку, во
время которой арестованные имеют кое-какую, хотя и рискованную, возможность переброситься друг с другом несколькими фразами.
В этих надеждах, сомнениях прошло более полугода. Кроме поданного уже, как мы знаем, всеподданнейшего прошения, за это
время случился эпизод, придавший как Николаю Леопольдовичу,
так и всем его окружающим, сильную уверенность на возможность благоприятного оборота дела.