Неточные совпадения
— Нечего и думать. Я задохнуть в канцелярии, заглушу и последние мои способности, если они только есть у меня, из меня выйдет ограниченный человек и неспособный чиновник, вот и все. Если начинать работать на избранном поприще,
то надо относиться к нему с любовью, вступать на него со свежими силами,
а не покрытым канцелярскою пылью, заеденным бумажною формалистикою… И
не говорите, ни за что, ни за что!
— Еще бы ему
не согласиться с вами, да еще перед
тем, как попытаться сделать у вас заем,
а я так думаю, что он был бы самый подходящий учитель для княгини Шестовой и с удовольствием воспользовался бы нашей рекомендацией, засмеялся Иван Павлович.
Усадьба князей Шестовых лежала в одной из лучших местностей Т-ской губернии.
Не говоря уже о
том, что в хозяйственном отношении именье это было золотое дно — черноземная почва славилась своим плодородием,
а «шестовская» пшеница всегда дорого стоила на рынке, — самое местоположение усадьбы было до нельзя живописно.
Удавился он
не сам,
а был повешен дьяволом на дубе, стоявшем у
того места реки, где князь утопил несколько десятков своих крепостных любовниц, ставших русалками.
Свой ежедневный режим княгиня также
не изменяла для гостей, которые, по большей части соседние помещики и губерские власти, по несколько дней гостили в Шестове, ведя себя совершенно как дома, заказывали себе в какое хотели время завтраки (два повара, один переманенный князем из клуба,
а другой старик, еще бывший крепостной, работали,
не покладая рук, в обширной образцовой кухне), требовали себе вина
той или другой марки из переполненных княжеских погребов,
не мешали хозяевам,
а хозяева
не мешали им, и обе стороны были чрезвычайно довольных друг другом.
Одиннадцатилетний князек Владимир, зимой учившийся в Москве (князь и княгиня безвыездно жили в усадьбе, причем последняя, и
то в последние годы, изредка выезжала в губернский город и еще реже в Москву),
а летом отданный на попечение дядьки и приглашаемого студента, завтракал в два часа, обедал со всеми и
не ужинал, так как в одиннадцать часов ложился спать.
С одной стороны она сознавала всю неприглядность, всю мелочность, всю суету такой неутолимой тщеславной жажды, стараясь
не признаваться в ней даже самой себе, объясняя свои поступки, для которых эта жажда была единственным рычагом, иными, более благовидными и даже высокими мотивами, как желание учиться, любовь к ближним и
тому подобное,
а между
тем, с другой, чувствовала, что эта жажда растет, настойчивее и настойчивее требует своего удовлетворения, и «годы», выражаясь словами поэта, «проходят, все лучшие годы».
—
А тем, что ты слишком выдаешь себя, так странно глядишь на меня, когда я подойду и заговорю с княжной. Это так легко заметить. Заметит она, заметят гости, заметит, наконец, сам князь. Я
не хочу подвергаться скандалам, бывшим с прежними учителями. Подобная перспектива мне далеко
не привлекательна.
— Именно какое дело? — продолжал он. Если ты думаешь, что в наших отношениях
не играет роль с моей стороны никакое чувство, если ты полагаешь, что мизерною подачкою в Москву ты купила меня,
то поздравляю тебя с такою победою,
а себя с таким твоим лестным мнением о моей особе.
За эту мысль княжна, по окончании пансионского курса, став в ряды невест-бесприданниц, так как рассчетливый дядя,
не любивший фантазерку-племянницу, видимо,
не торопился прийти на помощь в устройстве ее судьбы, ухватилась, как утопающий за соломинку и, упросив отца высылать ей рублей пятьдесят в месяц, на что
тот согласился, укатила сперва в Москву,
а затем и в Петербург на курсы.
Добиться славы и имени передовой русской женщины княжне Маргарите Дмитриевне, конечно, скоро
не предвиделось,
а жизнь курсистки и студентки в столицах, среди заманчивых, бросающихся в глаза роскоши и блеска, на сравнительно скудные средства, несмотря на
то, что кроме отца, помогала своей любимице и княгиня Зинаида Павловна, была далеко
не по вкусу нетерпеливой Маргарите Дмитриевне.
— Вот тебе, Зизи, гостя привел, побеседуй с ним,
а то они с княжною,
того и гляди, друг друга сглазят, по целым дням
не наглядятся. Покойной ночи. Впрочем, это мне,
а вам приятного вечера! — пошутил он и удалился.
— Значит, на вашу долю придется пятнадцать. Разве это деньги? Мы с вами еще
не жили, нам хочется жить. На сколько нам их хватит?
А между
тем, жизнь манит своими соблазнами. Ими пользуются другие под нашим носом. Почему же
не мы? Деньги эти пройдут быстро, наступит безденежье, и картина окажется верна.
—
Не это еще
не все, нам необходимо, чтобы князь умер как можно скорее, чтобы умер он без завещания, так как кроме
того, что из его состояния двести тысяч идут от нас твоей сестре,
а она с таким приданым
не засидится, и эти деньги, с момента ее замужества, пропадут для нас навсегда, сама княгиня по завещанию является очень ограниченною в своих правах на громадное состояние князя,
а я желал бы, чтобы эти права ее были бы обширнее, так как, имею на нее влияние.
За последнее, впрочем, время любовь его к княжне Маргарите, приезжавшей в отцовский дом раза три, или четыре,
не то чтобы уменьшилась,
а как-то притупилась. Мечты о возможности грядущего счастья хотя и
не покидали его, но помимо его воли являлись закутанными в дымку сомнения.
— На, говорю, тебе полтину, сходи спроси: Кругликову, дескать, дозволено ли охотиться?
А до
тех пор я выстрела
не сделаю.
Жених и невеста вышли из кабинета. В этот же вечер было решено до времени
не объявлять о помолвке,
а написать дяде и сестре в Шестово. Княжна Лида принялась писать письма. Князь со своей стороны написал брату. Письма были отправлены с
тем же нарочным, который был прислан в город князем Александром Павловичем заказать номер в гостинице «Гранд-Отель» и уведомить князя Дмитрия о визите к нему Николая Леопольдовича Гиршфельда.
Когда утром, перед отъездом на поезд, он потребовал счет,
то хозяин гостиницы, толстенький, чистенький обрусевший немец, явился сам и объяснил, что по приказанию князя Александра Павловича, он все записал на его счет,
а потому денег принять
не может.
—
А в
том, что князь отравлен, конечно домашними, так как посторонних в доме
не было, разве есть логика? У кого какие мотивы могли бы быть для этого? — спросил Карамышев.
— Что ты без толку брешешь, — остановил его другой, — долго-ль так невинного человека погубить. Со злости тогда, что красоту его испортили, сболтнул,
а то статочное ли дело на убийство решиться. В уме ли ты, парень. Смотри сам под ответ
не попади. Следственник его уже допрашивал, он сам говорил, что все дотошно показал. Уйди от греха.
—
Не беспокойся, — заметила она ему, — я уже успела внушить ей мысль о глубоком годичном трауре и о
том, что свадьба ранее этого срока была бы оскорблением памяти покойных отца и дяди,
а год — много времени.
— Я
не желаю компрометировать ни тебя, ни себя, — заметил он ей, —
не все поймут
то горячее чувство, которое я питаю к тебе,
а догадавшись о нашей связи, могут истолковать ее в дурную сторону для тебя и особенно для меня. Люди злы,
а нам с ними жить. Мне даже делать между ними карьеру. Если ты любишь меня,
то наша связь останется по-прежнему тайной. Поверь мне, что это даже пикантнее. При настоящей полной моей и твоей свободе тайна ни чуть ни стеснительна. Мы над нею господа. Так ли, моя дорогая?
— Нет, это
не то, я думал, что это будет новая звезда,
а это гнилушка, светящаяся в потемках! — определил он Гиршфельда на своем образном языке.
—
То есть
не нет,
а ты
не нашел, это разница! — возразил Антон Михайлович.
—
А та, другая? — спросил с дрожью в голосе Карнеев, знавший роман своего друга, но
не знавший фамилию девушки, увлекшей молодого идеалиста.
— Ну, вот и отлично, что дождался,
а то уж и совсем стал отчаиваться. О здоровье
не телеграфирует?
—
А то, что сказал. Ты думаешь, что все слепцы и
не видят, что ты, считаясь женихом младшей сестры, без памяти влюблен в старшую и
не можешь даже этого скрыть. Княжна Лидия Дмитриевна в невинности своей чистой души безусловно верит тебе. Берегись, чтобы у нее
не открылись глаза. Она слишком сильно тебя любит — это открытие может убить ее.
—
А то, что если бы княжна Маргарита Дмитриевна захотела, —
а она, кажется, этого совсем
не прочь, —
то господин Шатов охотно бы уступил вас своему другу,
не из чувства дружбы к нему,
а из чувства любви к вашей сестре. Если же бы, к довершению всего, вы на это согласились,
то счастливее человека, чем господин Карнеев, трудно было бы и сыскать.
— И теперь
не мало,
а по истечении траура будет еще больше,
а к
тому времени двести тысяч перейдут в семейство Шатовых, — отвечал Гиршфельд.
— Это одна из жертв Гиршфельда, — заключил свой рассказ Карнеев, — я
не могу этого доказать, но я чувствую. Ему понадобилась
не она,
а ее деньги, которые должны перейти к ее сестре,
а та в его руках. Он погубит и другую, погубит и Антона, я старался раскрыть ему глаза, но безуспешно; я достиг лишь
того, что потерял в нем друга, теперь теряю существо, которое для меня более чем друг. Я один, совсем один. Знаете ли вы, что значит быть одному? Я чужд миру и мир чужд мне.
Дали знать княгине, только что вернувшейся из гостей,
а та послала за Николаем Леопольдовичем, о каковом распоряжении уведомила через посланного княжну и Шатова, добавив от себя, что до приезда Гиршфельда советует ничего
не предпринимать.
— Жид пархатый! — ворчала, между
тем, спускаясь по черной лестнице, Стеша. — Княгиню может
не на одну сотню тысяч обобрал,
а мне всего пятьсот рублей отсчитал. Расщедрился, нечего сказать. Попомню я тебе это, жидюга проклятый.
— Вот и отлично, — заметила она, —
а то мы очень нелюбезны относительно баронессы. Я сама проездом в Шестово заверну в Т., сделаю ей визит и кстати захвачу тебя с собой в деревню. Ведь ты, надеюсь,
не откажешься разделить нынешним летом мое затворничество?
Я
не откажусь от
того, что был вашим любовником, — иметь любовницей красавицу княжну Шестову далеко
не позорно, — но я постараюсь доказать, что вы отравили вашего дядю, желая уничтожить его завещание, уморили вашу сестру, чтобы завладеть ее наследством, и отравили тетку, приревновав ее ко мне,
а теперь оговариваете меня из эгоистического желания, чтобы я разделил с вами вашу участь, едва ли после этого поверят вашему голословному оговору.
Чем больше думала Маргарита,
тем больше она постигала, как загрязнено ее прошедшее,
а выхода из этого лабиринта мучений она
не видела.
Он вошел, и княгиня машинально подвинула ноги на скамейке, чтобы дать ему место; но он, против обыкновения,
не занял его,
а стал молча, быстрыми шагами ходить по гостиной, изредка беспокойным взглядом окидывая
то свою мать,
то дверь, ведущую в коридор.
Александра Яковлевна пододвинула к кровати табурет, села и начала свой рассказ. Она откровенно передала баронессе свой роман с князем Виктором, умолчав, конечно, о
том, что она сама увлекла его,
а напротив, изобразив себя жертвой хитросплетенного молодым князем соблазна. Рассказала известные нам сцены с княгиней.
Не скрыла и тайны своего происхождения и сцены у постели умирающего князя Ивана и, наконец, последние слова его о пакете ео стотысячным наследством, скрытым и присвоенным князем Василием.
Ее воспитание
не приучило ее к усидчивой работе, ее образование было чисто литературно-салонное,
а мещанский паспорт клал непреодолимую грань между ней и
тем обществом, в атмосфере которого она выросла, которым дышала, и отнимал у нее всякую возможность вступать в него на равной ноге, хотя бы даже компаньонкой, как сулила ей баронесса.
Несчастный, он думал, что с окончанием суда над княжной прекратятся его мучения, что вердикт присяжных над его сообщницей спасет его от возмездия, оградит его от прошлого непроницаемой стеной: что если он сам и
не забудет его,
то никто
не осмелится ему о нем напомнить, что все концы его преступлений похоронены в могиле княгини и так же немом как могила сердце каторжницы-княгини,
а между
тем…
«Устранить… — мелькнуло в его голове — Но как? Через кого? Он сам
не в состоянии совершить преступление, он может лишь составить план и вдохновить других, близких;
а где они? Единственная его верная исполнительница — в тюрьме, осуждена на каторгу, да и
та отшатнулась от него…»
«Нет, нет,
не надо ей даже намекать на это,
а то кто знает, она может этого потребовать,
а я… я в ее власти», — скрежеща зубами подумал он и встал.
— Двойник,
не двойник,
а только было это, как бы
те не соврать, в апреле; иду это я утречком от обедни, — глядь из рощи, что у озера, барин выходит, твой благоприятель…
— Это было в
тот самый день, когда княгиню Зинаиду Павловну, царство ей небесное, — истово перекрестился Петухов, — нашли отравленной,
а княжна Маргарита Дмитриевна, по словам обвинительного акта, была у обедни в монастырской церкви. Вас, кажется, в этот день в Т.
не было?
Он далеко
не верил в великую артистическую будущность своей хорошенькой ученицы, хотя вместе с Эдельштейном пылко уверял ее в противном. Марин рассчитывал, что она, со своей пикантной сценической внешностью, может иметь успех на сцене, исполняя роль кокеток и ingénue comique, оставаясь во всех ролях
той же «божественной» Александрой Яковлевной,
а потому
не только
не препятствовал ей играть в премьерши среди любителей, но даже подал ей мысль выйти с курсов и брать у него частные уроки, что
та и исполнила.
Она делала вид, что
не замечает этого,
а между
тем в сердце Гиршфельда
не переставала клокотать целая буря неудовлетворенной страсти, оскорбленного самолюбия, бессильной злобы и бесправной ревности.
Николай Леопольдович, между
тем,
не помня себя, выскочил из двери квартиры Гариновой,
а затем из подъезда, и бросился в свою коляску. Только свежий сентябрьский воздух заставил его опомниться. Он с омерзением к самому себе припомнил только что пережитую сцену.
Свеженькая, хорошенькая,
а для уезда очень начитанная и развитая девушка (она сама старалась дополнить пробелы своего образования) и, кроме
того, музыкантша и артистка в душе Анна Аркадьевна
не могла
не произвести впечатления на молодого следователя-пианиста,
а кругленькое приданое, о котором ходили слухи, довершило увлечение молодого человека.
Это произошло от
того, что после игры слышанных ею виртуозов, к числу которых принадлежал Николай Эдельштейн и особенно его брат — Антон, и даже после игры ее мужа, ее
не удовлетворяла собственная ее игра: она сознавала, что в этой области она
не достигнет выдающегося успеха, т. н. первенства,
а этот успех, это первенство гвоздем сидели в ее упрямой головке.
«Но ведь она
не называет меня ни разу! Имеет ли эта бумага силу судебного доказательства? Кто этот злой гений, о котором она пишет? Почему это несомненно я,
а не другой?
Не тревожусь ли я по пустякам?
Не виной ли
тому мои расшатанные нервы?»
«Они
не пойдут доносить на меня сами,
не придут продавать мне свое молчание, но если от них потребуют показаний, они скажут правду,
а эта правда для меня страшнее всякой лжи. Для следствия нужна только нить,
а бусы улик нанижутся сами. Узнают и о моих отношениях к Петухову и Гариновой; позовут и их;
а кто знает, будут ли они молчать?
Тому и другой я уже составил обеспеченное состояние. Нет, необходимо надо купить у Стешки эту бумагу».