Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани
Вы не забыли до сих
пор,
То знайте: колкость вашей брани,
Холодный, строгий разговор,
Когда б в моей лишь было власти,
Я предпочла б обидной страсти
И
этим письмам и слезам.
К моим младенческим мечтам
Тогда имели вы хоть жалость,
Хоть уважение к летам…
А нынче! — что к моим ногам
Вас привело? какая малость!
Как
с вашим сердцем и умом
Быть чувства мелкого рабом?
Но наше северное лето,
Карикатура южных зим,
Мелькнет и нет: известно
это,
Хоть мы признаться не хотим.
Уж небо осенью дышало,
Уж реже солнышко блистало,
Короче становился день,
Лесов таинственная сень
С печальным шумом обнажалась,
Ложился на поля туман,
Гусей крикливых караван
Тянулся к югу: приближалась
Довольно скучная
пора;
Стоял ноябрь уж у двора.
И шагом едет в чистом поле,
В мечтанья погрузясь, она;
Душа в ней долго поневоле
Судьбою Ленского полна;
И мыслит: «Что-то
с Ольгой стало?
В ней сердце долго ли страдало,
Иль скоро слез прошла
пора?
И где теперь ее сестра?
И где ж беглец людей и света,
Красавиц модных модный враг,
Где
этот пасмурный чудак,
Убийца юного поэта?»
Со временем отчет я вам
Подробно обо всем отдам...
В начале моего романа
(Смотрите первую тетрадь)
Хотелось вроде мне Альбана
Бал петербургский описать;
Но, развлечен пустым мечтаньем,
Я занялся воспоминаньем
О ножках мне знакомых дам.
По вашим узеньким следам,
О ножки, полно заблуждаться!
С изменой юности моей
Пора мне сделаться умней,
В делах и в слоге поправляться,
И
эту пятую тетрадь
От отступлений очищать.
— Да как сколько? Многие умирали
с тех
пор, — сказал приказчик и при
этом икнул, заслонив рот слегка рукою, наподобие щитка.
Во владельце стала заметнее обнаруживаться скупость, сверкнувшая в жестких волосах его седина, верная подруга ее, помогла ей еще более развиться; учитель-француз был отпущен, потому что сыну пришла
пора на службу; мадам была прогнана, потому что оказалась не безгрешною в похищении Александры Степановны; сын, будучи отправлен в губернский город,
с тем чтобы узнать в палате, по мнению отца, службу существенную, определился вместо того в полк и написал к отцу уже по своем определении, прося денег на обмундировку; весьма естественно, что он получил на
это то, что называется в простонародии шиш.
Иногда случается человеку во сне увидеть что-то подобное, и
с тех
пор он уже во всю жизнь свою грезит
этим сновиденьем, действительность для него пропадает навсегда, и он решительно ни на что не годится.
— Позвольте мне вам заметить, что
это предубеждение. Я полагаю даже, что курить трубку гораздо здоровее, нежели нюхать табак. В нашем полку был поручик, прекраснейший и образованнейший человек, который не выпускал изо рта трубки не только за столом, но даже,
с позволения сказать, во всех прочих местах. И вот ему теперь уже сорок
с лишком лет, но, благодаря Бога, до сих
пор так здоров, как нельзя лучше.
— Ничего, ничего, — сказала хозяйка. — В какое
это время вас Бог принес! Сумятица и вьюга такая…
С дороги бы следовало поесть чего-нибудь, да пора-то ночная, приготовить нельзя.
Чичиков, чинясь, проходил в дверь боком, чтоб дать и хозяину пройти
с ним вместе; но
это было напрасно: хозяин бы не прошел, да его уж и не было. Слышно было только, как раздавались его речи по двору: «Да что ж Фома Большой? Зачем он до сих
пор не здесь? Ротозей Емельян, беги к повару-телепню, чтобы потрошил поскорей осетра. Молоки, икру, потроха и лещей в уху, а карасей — в соус. Да раки, раки! Ротозей Фома Меньшой, где же раки? раки, говорю, раки?!» И долго раздавалися всё — раки да раки.
С тех
пор как поэты пишут и женщины их читают (за что им глубочайшая благодарность), их столько раз называли ангелами, что они в самом деле, в простоте душевной, поверили
этому комплименту, забывая, что те же поэты за деньги величали Нерона полубогом…
— Благородный молодой человек! — сказал он,
с слезами на глазах. — Я все слышал. Экой мерзавец! неблагодарный!.. Принимай их после
этого в порядочный дом! Слава Богу, у меня нет дочерей! Но вас наградит та, для которой вы рискуете жизнью. Будьте уверены в моей скромности до
поры до времени, — продолжал он. — Я сам был молод и служил в военной службе: знаю, что в
эти дела не должно вмешиваться. Прощайте.
Это письмо будет вместе прощаньем и исповедью: я обязана сказать тебе все, что накопилось на моем сердце
с тех
пор, как оно тебя любит.
Я до сих
пор стараюсь объяснить себе, какого рода чувство кипело тогда в груди моей: то было и досада оскорбленного самолюбия, и презрение, и злоба, рождавшаяся при мысли, что
этот человек, теперь
с такою уверенностью,
с такой спокойной дерзостью на меня глядящий, две минуты тому назад, не подвергая себя никакой опасности, хотел меня убить как собаку, ибо раненный в ногу немного сильнее, я бы непременно свалился
с утеса.
Капитан мигнул Грушницкому, и
этот, думая, что я трушу, принял гордый вид, хотя до сей минуты тусклая бледность покрывала его щеки.
С тех
пор как мы приехали, он в первый раз поднял на меня глаза; но во взгляде его было какое-то беспокойство, изобличавшее внутреннюю борьбу.
— Я не знаю, как случилось, что мы до сих
пор с вами незнакомы, — прибавила она, — но признайтесь, вы
этому одни виною: вы дичитесь всех так, что ни на что не похоже. Я надеюсь, что воздух моей гостиной разгонит ваш сплин… Не правда ли?
Порой, вдруг находя себя где-нибудь в отдаленной и уединенной части города, в каком-нибудь жалком трактире, одного, за столом, в размышлении, и едва помня, как он попал сюда, он вспоминал вдруг о Свидригайлове: ему вдруг слишком ясно и тревожно сознавалось, что надо бы, как можно скорее, сговориться
с этим человеком и, что возможно, порешить окончательно.
— Да что же
это я! — продолжал он, восклоняясь опять и как бы в глубоком изумлении, — ведь я знал же, что я
этого не вынесу, так чего ж я до сих
пор себя мучил? Ведь еще вчера, вчера, когда я пошел делать
эту… пробу, ведь я вчера же понял совершенно, что не вытерплю… Чего ж я теперь-то? Чего ж я еще до сих
пор сомневался? Ведь вчера же, сходя
с лестницы, я сам сказал, что
это подло, гадко, низко, низко… ведь меня от одной мысли наяву стошнило и в ужас бросило…
— Да, прекрасный, превосходный, образованный, умный… — заговорил вдруг Раскольников какою-то неожиданною скороговоркой и
с каким-то необыкновенным до сих
пор оживлением, — уж не помню, где я его прежде, до болезни, встречал… Кажется, где-то встречал… Вот и
этот тоже хороший человек! — кивнул он на Разумихина, — нравится он тебе, Дуня? — спросил он ее и вдруг, неизвестно чему, рассмеялся.
Это я два
с половиной года назад уже знал и
с тех
пор два
с половиной года об
этом думал, об
этом именно, что «Дунечка многое может снести».
«Чем, чем, — думал он, — моя мысль была глупее других мыслей и теорий, роящихся и сталкивающихся одна
с другой на свете,
с тех
пор как
этот свет стоит? Стоит только посмотреть на дело совершенно независимым, широким и избавленным от обыденных влияний взглядом, и тогда, конечно, моя мысль окажется вовсе не так… странною. О отрицатели и мудрецы в пятачок серебра, зачем вы останавливаетесь на полдороге!
— Я-то в уме-с, а вот вы так… мошенник! Ах, как
это низко! Я все слушал, я нарочно все ждал, чтобы все понять, потому что, признаюсь, даже до сих
пор оно не совсем логично… Но для чего вы все
это сделали — не понимаю.
— Я пришел вас уверить, что я вас всегда любил, и теперь рад, что мы одни, рад даже, что Дунечки нет, — продолжал он
с тем же
порывом, — я пришел вам сказать прямо, что хоть вы и несчастны будете, но все-таки знайте, что сын ваш любит вас теперь больше себя и что все, что вы думали про меня, что я жесток и не люблю вас, все
это была неправда. Вас я никогда не перестану любить… Ну и довольно; мне казалось, что так надо сделать и
этим начать…
Да и что такое
эти все, все муки прошлого! Всё, даже преступление его, даже приговор и ссылка казались ему теперь, в первом
порыве, каким-то внешним, странным, как бы даже и не
с ним случившимся фактом. Он, впрочем, не мог в
этот вечер долго и постоянно о чем-нибудь думать, сосредоточиться на чем-нибудь мыслью; да он ничего бы и не разрешил теперь сознательно; он только чувствовал. Вместо диалектики наступила жизнь, и в сознании должно было выработаться что-то совершенно другое.
Хотел было я ему, как узнал
это все, так, для очистки совести, тоже струю пустить, да на ту
пору у нас
с Пашенькой гармония вышла, и я повелел
это дело все прекратить, в самом то есть источнике, поручившись, что ты заплатишь.
«И как
это у него все хорошо выходит, — думала мать про себя, — какие у него благородные
порывы и как он просто, деликатно кончил все
это вчерашнее недоумение
с сестрой — тем только, что руку протянул в такую минуту да поглядел хорошо…
Слушай внимательно: и дворник, и Кох, и Пестряков, и другой дворник, и жена первого дворника, и мещанка, что о ту
пору у ней в дворницкой сидела, и надворный советник Крюков, который в
эту самую минуту
с извозчика встал и в подворотню входил об руку
с дамою, — все, то есть восемь или десять свидетелей, единогласно показывают, что Николай придавил Дмитрия к земле, лежал на нем и его тузил, а тот ему в волосы вцепился и тоже тузил.
— Он Лидочку больше всех нас любил, — продолжала она очень серьезно и не улыбаясь, уже совершенно как говорят большие, — потому любил, что она маленькая, и оттого еще, что больная, и ей всегда гостинцу носил, а нас он читать учил, а меня грамматике и закону божию, — прибавила она
с достоинством, — а мамочка ничего не говорила, а только мы знали, что она
это любит, и папочка знал, а мамочка меня хочет по-французски учить, потому что мне уже
пора получить образование.
Амалия Ивановна покраснела как рак и завизжала, что
это, может быть, у Катерины Ивановны «совсем фатер не буль; а что у ней буль фатер аус Берлин, и таки длинны сюртук носиль и всё делаль: пуф, пуф, пуф!» Катерина Ивановна
с презрением заметила, что ее происхождение всем известно и что в
этом самом похвальном листе обозначено печатными буквами, что отец ее полковник; а что отец Амалии Ивановны (если только у ней был какой-нибудь отец), наверно, какой-нибудь петербургский чухонец, молоко продавал; а вернее всего, что и совсем отца не было, потому что еще до сих
пор неизвестно, как зовут Амалию Ивановну по батюшке: Ивановна или Людвиговна?
— Разумеется, так! — ответил Раскольников. «А что-то ты завтра скажешь?» — подумал он про себя. Странное дело, до сих
пор еще ни разу не приходило ему в голову: «что подумает Разумихин, когда узнает?» Подумав
это, Раскольников пристально поглядел на него. Теперешним же отчетом Разумихина о посещении Порфирия он очень немного был заинтересован: так много убыло
с тех
пор и прибавилось!..
Как суетится! что за прыть!
А Софья? — Нет ли впрямь тут жениха какого?
С которых
пор меня дичатся как чужого!
Как здесь бы ей не быть!!..
Кто
этот Скалозуб? отец им сильно бредит,
А может быть не только, что отец…
Ах! тот скажи любви конец,
Кто на три года вдаль уедет.
Страннее всего то, что она перестала уважать свое прошедшее, даже стала его стыдиться
с тех
пор, как стала неразлучна
с Штольцем, как он овладел ее жизнью. Узнай барон, например, или другой кто-нибудь, она бы, конечно, смутилась, ей было бы неловко, но она не терзалась бы так, как терзается теперь при мысли, что об
этом узнает Штольц.
А если до сих
пор эти законы исследованы мало, так
это потому, что человеку, пораженному любовью, не до того, чтоб ученым оком следить, как вкрадывается в душу впечатление, как оковывает будто сном чувства, как сначала ослепнут глаза,
с какого момента пульс, а за ним сердце начинает биться сильнее, как является со вчерашнего дня вдруг преданность до могилы, стремление жертвовать собою, как мало-помалу исчезает свое я и переходит в него или в нее, как ум необыкновенно тупеет или необыкновенно изощряется, как воля отдается в волю другого, как клонится голова, дрожат колени, являются слезы, горячка…
Все захохотали, а Захар был как ударом поражен
этой выходкой кучера,
с которым одним он и вел до тех
пор дружескую беседу.
— Что
это? — почти
с ужасом сказал Илья Ильич. — Одиннадцать часов скоро, а я еще не встал, не умылся до сих
пор? Захар, Захар!
Как все тихо, все сонно в трех-четырех деревеньках, составляющих
этот уголок! Они лежали недалеко друг от друга и были как будто случайно брошены гигантской рукой и рассыпались в разные стороны, да так
с тех
пор и остались.
— Отчего? Что
с тобой? — начал было Штольц. — Ты знаешь меня: я давно задал себе
эту задачу и не отступлюсь. До сих
пор меня отвлекали разные дела, а теперь я свободен. Ты должен жить
с нами, вблизи нас: мы
с Ольгой так решили, так и будет. Слава Богу, что я застал тебя таким же, а не хуже. Я не надеялся… Едем же!.. Я готов силой увезти тебя! Надо жить иначе, ты понимаешь как…
Он вырвал у ней поднос, разронял стаканы и уже
с тех
пор не мог простить ей
этого.
Она понимала, что если она до сих
пор могла укрываться от зоркого взгляда Штольца и вести удачно войну, то
этим обязана была вовсе не своей силе, как в борьбе
с Обломовым, а только упорному молчанию Штольца, его скрытому поведению. Но в открытом поле перевес был не на ее стороне, и потому вопросом: «как я могу знать?» она хотела только выиграть вершок пространства и минуту времени, чтоб неприятель яснее обнаружил свой замысел.
— Вот вы о старом халате! — сказал он. — Я жду, душа замерла у меня от нетерпения слышать, как из сердца у вас порывается чувство, каким именем назовете вы
эти порывы, а вы… Бог
с вами, Ольга! Да, я влюблен в вас и говорю, что без
этого нет и прямой любви: ни в отца, ни в мать, ни в няньку не влюбляются, а любят их…
Мысль
эта села невидимо на ее лицо, кажется, в то мгновение, когда она сознательно и долго вглядывалась в мертвое лицо своего мужа, и
с тех
пор не покидала ее.
— Верьте же мне, — заключила она, — как я вам верю, и не сомневайтесь, не тревожьте пустыми сомнениями
этого счастья, а то оно улетит. Что я раз назвала своим, того уже не отдам назад, разве отнимут. Я
это знаю, нужды нет, что я молода, но… Знаете ли, — сказала она
с уверенностью в голосе, — в месяц,
с тех
пор, как знаю вас, я много передумала и испытала, как будто прочла большую книгу, так, про себя, понемногу… Не сомневайтесь же…
Захару он тоже надоедал собой. Захар, отслужив в молодости лакейскую службу в барском доме, был произведен в дядьки к Илье Ильичу и
с тех
пор начал считать себя только предметом роскоши, аристократическою принадлежностью дома, назначенною для поддержания полноты и блеска старинной фамилии, а не предметом необходимости. От
этого он, одев барчонка утром и раздев его вечером, остальное время ровно ничего не делал.
Как мыслитель и как художник, он ткал ей разумное существование, и никогда еще в жизни не бывал он поглощен так глубоко, ни в
пору ученья, ни в те тяжелые дни, когда боролся
с жизнью, выпутывался из ее изворотов и крепчал, закаливая себя в опытах мужественности, как теперь, нянчась
с этой неумолкающей, волканической работой духа своей подруги!
Штольц уехал в тот же день, а вечером к Обломову явился Тарантьев. Он не утерпел, чтобы не обругать его хорошенько за кума. Он не взял одного в расчет: что Обломов, в обществе Ильинских, отвык от подобных ему явлений и что апатия и снисхождение к грубости и наглости заменились отвращением.
Это бы уж обнаружилось давно и даже проявилось отчасти, когда Обломов жил еще на даче, но
с тех
пор Тарантьев посещал его реже и притом бывал при других и столкновений между ними не было.
— Расскажите же мне, что было
с вами
с тех
пор, как мы не видались. Вы непроницаемы теперь для меня, а прежде я читал на лице ваши мысли: кажется,
это одно средство для нас понять друг друга. Согласны вы?
Но зачем пускал их к себе Обломов — в
этом он едва ли отдавал себе отчет. А кажется, затем, зачем еще о сю
пору в наших отдаленных Обломовках, в каждом зажиточном доме толпится рой подобных лиц обоего пола, без хлеба, без ремесла, без рук для производительности и только
с желудком для потребления, но почти всегда
с чином и званием.
— Да, только срок контракту вышел; я все
это время платил помесячно… не помню только,
с которых
пор.
— Что ж
это я в самом деле? — сказал он вслух
с досадой, — надо совесть знать:
пора за дело! Дай только волю себе, так и…
«Да, — говорил он
с собой, — вот он где, мир прямого, благородного и прочного счастья! Стыдно мне было до сих
пор скрывать
эти цветы, носиться в аромате любви, точно мальчику, искать свиданий, ходить при луне, подслушивать биение девического сердца, ловить трепет ее мечты… Боже!»