Неточные совпадения
Ее сомнения смущают:
«Пойду ль вперед, пойду ль назад?..
Его здесь нет. Меня не знают…
Взгляну на дом, на этот сад».
И вот
с холма Татьяна сходит,
Едва дыша; кругом обводит
Недоуменья полный взор…
И входит на пустынный двор.
К ней, лая, кинулись
собаки.
На крик испуганный ея
Ребят дворовая семья
Сбежалась шумно. Не без драки
Мальчишки разогнали псов,
Взяв барышню под свой покров.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых
собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый,
с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье
с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Вошедши на двор, увидели там всяких
собак, и густопсовых, и чистопсовых, всех возможных цветов и мастей: муругих, черных
с подпалинами, полво-пегих, муруго-пегих, красно-пегих, черноухих, сероухих…
Собаки залаяли, и ворота, разинувшись наконец, проглотили, хотя и
с большим трудом, это неуклюжее дорожное произведение.
Ружье,
собака, лошадь — все было предметом мены, но вовсе не
с тем, чтобы выиграть: это происходило просто от какой-то неугомонной юркости и бойкости характера.
— Ну так купи
собак. Я тебе продам такую пару, просто мороз по коже подирает! Брудастая, [Брудастая — «
собака с усами и торчащей шерстью». (Из записной книжки Н.В. Гоголя.)]
с усами, шерсть стоит вверх, как щетина. Бочковатость ребр уму непостижимая, лапа вся в комке, земли не заденет.
— «Да, шаловлив, шаловлив, — говорил обыкновенно на это отец, — да ведь как быть: драться
с ним поздно, да и меня же все обвинят в жестокости; а человек он честолюбивый, укори его при другом-третьем, он уймется, да ведь гласность-то — вот беда! город узнает, назовет его совсем
собакой.
Англичанин стоит и сзади держит на веревке
собаку, и под
собакой разумеется Наполеон: «Смотри, мол, говорит, если что не так, так я на тебя сейчас выпущу эту
собаку!» — и вот теперь они, может быть, и выпустили его
с острова Елены, и вот он теперь и пробирается в Россию, будто бы Чичиков, а в самом деле вовсе не Чичиков.
Раз приезжает сам старый князь звать нас на свадьбу: он отдавал старшую дочь замуж, а мы были
с ним кунаки: так нельзя же, знаете, отказаться, хоть он и татарин. Отправились. В ауле множество
собак встретило нас громким лаем. Женщины, увидя нас, прятались; те, которых мы могли рассмотреть в лицо, были далеко не красавицы. «Я имел гораздо лучшее мнение о черкешенках», — сказал мне Григорий Александрович. «Погодите!» — отвечал я, усмехаясь. У меня было свое на уме.
Я до сих пор стараюсь объяснить себе, какого рода чувство кипело тогда в груди моей: то было и досада оскорбленного самолюбия, и презрение, и злоба, рождавшаяся при мысли, что этот человек, теперь
с такою уверенностью,
с такой спокойной дерзостью на меня глядящий, две минуты тому назад, не подвергая себя никакой опасности, хотел меня убить как
собаку, ибо раненный в ногу немного сильнее, я бы непременно свалился
с утеса.
— А вы небось выдержите? Нет, я бы не выдержал! За сто рублей награждения идти на этакий ужас! Идти
с фальшивым билетом — куда же? — в банкирскую контору, где на этом
собаку съели, — нет, я бы сконфузился. А вы не сконфузитесь?
Мне завещал отец:
Во-первых, угождать всем людям без изъятья —
Хозяину, где доведется жить,
Начальнику,
с кем буду я служить,
Слуге его, который чистит платья,
Швейцару, дворнику, для избежанья зла,
Собаке дворника, чтоб ласкова была.
Один только раз Тарас указал сыновьям на маленькую, черневшую в дальней траве точку, сказавши: «Смотрите, детки, вон скачет татарин!» Маленькая головка
с усами уставила издали прямо на них узенькие глаза свои, понюхала воздух, как гончая
собака, и, как серна, пропала, увидевши, что козаков было тринадцать человек.
— Ничего, паны-братья, мы отступим. Но будь я поганый татарин, а не христианин, если мы выпустим их хоть одного из города! Пусть их все передохнут,
собаки,
с голоду!
В каком-то стаде у Овец,
Чтоб Волки не могли их более тревожить,
Положено число
Собак умножить.
Что́ ж? Развелось их столько наконец,
Что Овцы от Волков, то правда, уцелели,
Но и
Собакам надо ж есть;
Сперва
с Овечек сняли шерсть,
А там, по жеребью,
с них шкурки полетели,
А там осталося всего Овец пять-шесть,
И тех
Собаки съели.
Собака, Лев, да Волк
с Лисой
В соседстве как-то жили,
И вот какой
Между собой
Они завет все положили:
Чтоб им зверей съсобща ловить,
И что́ наловится, всё поровну делить.
Как братья, все друг
с другом поступают,
И даже, говорят,
собаки там не лают,
Не только не кусают.
За ней другая, там ещё две-три, и вмиг
Со всех дворов
Собак сбежалося
с полсотни.
В комнате, которая отделялась только небольшим коридором от кабинета Ильи Ильича, послышалось сначала точно ворчанье цепной
собаки, потом стук спрыгнувших откуда-то ног. Это Захар спрыгнул
с лежанки, на которой обыкновенно проводил время, сидя погруженный в дремоту.
Между тем на Неву настлали мостки, и однажды скаканье
собаки на цепи и отчаянный лай возвестили вторичный приход Никиты
с запиской,
с вопросом о здоровье и
с книгой.
Потом мать, приласкав его еще, отпускала гулять в сад, по двору, на луг,
с строгим подтверждением няньке не оставлять ребенка одного, не допускать к лошадям, к
собакам, к козлу, не уходить далеко от дома, а главное, не пускать его в овраг, как самое страшное место в околотке, пользовавшееся дурною репутацией.
Вон залаяла
собака: должно быть, гость приехал. Уж не Андрей ли приехал
с отцом из Верхлёва? Это был праздник для него. В самом деле, должно быть, он: шаги ближе, ближе, отворяется дверь… «Андрей!» — говорит он. В самом деле, перед ним Андрей, но не мальчик, а зрелый мужчина.
Илья Ильич понимал, какое значение он внес в этот уголок, начиная
с братца до цепной
собаки, которая,
с появлением его, стала получать втрое больше костей, но он не понимал, как глубоко пустило корни это значение и какую неожиданную победу он сделал над сердцем хозяйки.
Его разбудило неистовое скаканье на цепи и лай
собаки. Кто-то вошел на двор, кого-то спрашивают. Дворник вызвал Захара. Захар принес Обломову письмо
с городской почты.
Двор величиной был
с комнату, так что коляска стукнула дышлом в угол и распугала кучу кур, которые
с кудахтаньем бросились стремительно, иные даже в лёт, в разные стороны; да большая черная
собака начала рваться на цепи направо и налево,
с отчаянным лаем, стараясь достать за морды лошадей.
Захар, услышав этот зов, не прыгнул по обыкновению
с лежанки, стуча ногами, не заворчал; он медленно сполз
с печки и пошел, задевая за все и руками и боками, тихо, нехотя, как
собака, которая по голосу господина чувствует, что проказа ее открыта и что зовут ее на расправу.
Там нашли однажды
собаку, признанную бешеною потому только, что она бросилась от людей прочь, когда на нее собрались
с вилами и топорами, исчезла где-то за горой; в овраг свозили падаль; в овраге предполагались и разбойники, и волки, и разные другие существа, которых или в том краю, или совсем на свете не было.
Однажды, воротясь поздно из театра, он
с извозчиком стучал почти час в ворота;
собака, от скаканья на цепи и лая, потеряла голос. Он иззяб и рассердился, объявив, что съедет на другой же день. Но и другой, и третий день, и неделя прошла — он еще не съезжал.
Захар умер бы вместо барина, считая это своим неизбежным и природным долгом, и даже не считая ничем, а просто бросился бы на смерть, точно так же, как
собака, которая при встрече
с зверем в лесу бросается на него, не рассуждая, отчего должна броситься она, а не ее господин.
Обломов сидел в коляске наравне
с окнами и затруднялся выйти. В окнах, уставленных резедой, бархатцами и ноготками, засуетились головы. Обломов кое-как вылез из коляски;
собака пуще заливалась лаем.
Люди
с криками,
с воплями,
собаки с лаем мчатся по деревне.
Все тихо в доме Пшеницыной. Войдешь на дворик и будешь охвачен живой идиллией: куры и петухи засуетятся и побегут прятаться в углы;
собака начнет скакать на цепи, заливаясь лаем; Акулина перестанет доить корову, а дворник остановится рубить дрова, и оба
с любопытством посмотрят на посетителя.
Собака, увидя его на крыльце, залилась лаем и начала опять рваться
с цепи. Кучер, спавший опершись на локоть, начал пятить лошадей; куры опять, в тревоге, побежали в разные стороны; в окно выглянуло несколько голов.
Долгонько слушались,
Весь город разукрасили,
Как Питер монументами,
Казненными коровами,
Пока не догадалися,
Что спятил он
с ума!»
Еще приказ: «У сторожа,
У ундера Софронова,
Собака непочтительна:
Залаяла на барина,
Так ундера прогнать,
А сторожем к помещичьей
Усадьбе назначается
Еремка!..» Покатилися
Опять крестьяне со смеху:
Еремка тот
с рождения
Глухонемой дурак!
Беднее захудалого
Последнего крестьянина
Жил Трифон. Две каморочки:
Одна
с дымящей печкою,
Другая в сажень — летняя,
И вся тут недолга;
Коровы нет, лошадки нет,
Была
собака Зудушка,
Был кот — и те ушли.
Вот послышались шаги папа на лестнице; выжлятник подогнал отрыскавших гончих; охотники
с борзыми подозвали своих и стали садиться. Стремянный подвел лошадь к крыльцу;
собаки своры папа, которые прежде лежали в разных живописных позах около нее, бросились к нему. Вслед за ним, в бисерном ошейнике, побрякивая железкой, весело выбежала Милка. Она, выходя, всегда здоровалась
с псарными
собаками:
с одними поиграет,
с другими понюхается и порычит, а у некоторых поищет блох.
Вдруг Жиран завыл и рванулся
с такой силой, что я чуть было не упал. Я оглянулся. На опушке леса, приложив одно ухо и приподняв другое, перепрыгивал заяц. Кровь ударила мне в голову, и я все забыл в эту минуту: закричал что-то неистовым голосом, пустил
собаку и бросился бежать. Но не успел я этого сделать, как уже стал раскаиваться: заяц присел, сделал прыжок и больше я его не видал.
Сказав
с Карлом Иванычем еще несколько слов о понижении барометра и приказав Якову не кормить
собак,
с тем чтобы на прощанье выехать после обеда послушать молодых гончих, папа, против моего ожидания, послал нас учиться, утешив, однако, обещанием взять на охоту.
Во время пирожного был позван Яков и отданы приказания насчет линейки,
собак и верховых лошадей — всё
с величайшею подробностию, называя каждую лошадь по имени.
Турка подъехал к острову, остановился, внимательно выслушал от папа подробное наставление, как равняться и куда выходить (впрочем, он никогда не соображался
с этим наставлением, а делал по-своему), разомкнул
собак, не спеша второчил смычки, сел на лошадь и, посвистывая, скрылся за молодыми березками. Разомкнутые гончие прежде всего маханиями хвостов выразили свое удовольствие, встряхнулись, оправились и потом уже маленькой рысцой, принюхиваясь и махая хвостами, побежали в разные стороны.
Я слышал, как гончие погнали дальше, как заатукали на другой стороне острова, отбили зайца и как Турка в свой огромный рог вызывал
собак, — но все не трогался
с места…
Нимало не медля, мы принялись за это дело, торопясь скорее кончить его и бежать на крыльцо, наслаждаться видом
собак, лошадей и разговором
с охотниками.
— Ну, теперь расходимся, — сказал Степан Аркадьич и, прихрамывая на левую ногу и держа ружье наготове и посвистывая
собаке, пошел в одну сторону. Левин
с Весловским пошли в другую.
Мы разойдемся
с двумя
собаками в разные стороны и там у мельницы сойдемся.
Несмотря на нечистоту избы, загаженной сапогами охотников и грязными, облизывавшимися
собаками, на болотный и пороховой запах, которым она наполнилась, и на отсутствие ножей и вилок, охотники напились чаю и поужинали
с таким вкусом, как едят только на охоте. Умытые и чистые, они пошли в подметенный сенной сарай, где кучера приготовили господам постели.
— Славное болото! Тебе, верно, Весловский мешал. Двум
с одною
собакой неловко, — сказал Степан Аркадьич, смягчая свое торжество.
По случаю несколько раз уже повторяемых выражений восхищения Васеньки о прелести этого ночлега и запаха сена, о прелести сломанной телеги (ему она казалась сломанною, потому что была снята
с передков), о добродушии мужиков, напоивших его водкой, о
собаках, лежавших каждая у ног своего хозяина, Облонский рассказал про прелесть охоты у Мальтуса, на которой он был прошлым летом.
Проводя этот вечер
с невестой у Долли, Левин был особенно весел и, объясняя Степану Аркадьичу то возбужденное состояние, в котором он находился, сказал, что ему весело, как
собаке, которую учили скакать через обруч и которая, поняв наконец и совершив то, что от нее требуется, взвизгивает и, махая хвостом, прыгает от восторга на столы и окна.
Пройдя спавших мужиков и поровнявшись
с первою мочежинкой, Левин осмотрел пистоны и пустил
собаку.
Действительно, вдали уже свистел паровоз. Через несколько минут платформа задрожала, и, пыхая сбиваемым книзу от мороза паром, прокатился паровоз
с медленно и мерно нагибающимся и растягивающимся рычагом среднего колеса и
с кланяющимся, обвязанным, заиндевелым машинистом; а за тендером, всё медленнее и более потрясая платформу, стал проходить вагон
с багажом и
с визжавшею
собакой; наконец, подрагивая пред остановкой, подошли пассажирские вагоны.