В спальне — огромная, тоже красного дерева кровать и над ней ковер с охотничьим рогом, арапниками, кинжалами и портретами борзых собак. Напротив — турецкий диван; над ним масляный портрет какой-то очень красивой амазонки и опять фотографии и гравюры. Рядом с портретом Александра II в серой визитке,
с собакой у ног — фотография Герцена и Огарева, а по другую сторону — принцесса Дагмара с собачкой на руках и Гарибальди в круглой шапочке.
Неточные совпадения
Нарисован забор. Вдали каланча
с вывешенными шарами и красным флагом (сбор всех частей). На заборе висят какие-то цветные лохмотья, а обозленная
собака стоит на задних лапках, карабкается к лохмотьям и никак не может их достать.
«Иваны», являясь
с награбленным имуществом,
с огромными узлами, а иногда
с возом разного скарба на отбитой у проезжего лошади, дожидались утра и тащили добычу в лавочки Старой и Новой площади, открывавшиеся
с рассветом. Ночью к этим лавочкам подойти было нельзя, так как они охранялись огромными цепными
собаками. И целые возы пропадали бесследно в этих лавочках, пристроенных к стене, где имелись такие тайники, которых в темных подвалах и отыскать было нельзя.
Огромная несуразная комната. Холодно. Печка дымит. Посредине на подстилке какое-нибудь животное: козел, овца,
собака, петух… А то — лисичка. Юркая,
с веселыми глазами, сидит и оглядывается; вот ей захотелось прилечь, но ученик отрывается от мольберта, прутиком пошевелит ей ногу или мордочку, ласково погрозит, и лисичка садится в прежнюю позу. А кругом ученики пишут
с нее и посреди сам А.
С. Степанов делает замечания, указывает.
Ах ты, сукин сын Гагарин,
Ты
собака, а не барин…
Заедаешь харчевые,
Наше жалованье,
И на эти наши деньги
Ты большой построил дом
Среди улицы Тверской
За Неглинной за рекой.
Со стеклянным потолком,
С москворецкою водой,
По фонтану ведена,
Жива рыба пущена…
На другой день
собака с перегрызенной веревкой уже была дома и ждала следующего воскресенья. Бывало, что
собаку признавали купцы, но доказать было нельзя, и Цезарь снова продавался.
Яркой группой были борзятники, окружавшие своры борзых
собак, псовых, хортых и паратых гончих; доезжачие в чекменях и поддевках
с чеканными поясами,
с охотничьим рогом через плечо,
с арапником и лихо заломленными шапками.
По одному виду можно было понять, что каждому из них ничего не стоит остановить коня на полном карьере, прямо
с седла ринуться на матерого волка, задержанного на лету доспевшей
собакой, налечь на него всем телом и железными руками схватить за уши, придавить к земле и держать, пока не сострунят.
В трактир то и дело входили собачники со щенками за пазухой и в корзинках (
с большими
собаками барышников в трактир не впускали), и начинался осмотр, а иногда и покупка
собак.
У Никитских ворот, в доме Боргеста, был трактир, где одна из зал была увешана закрытыми бумагой клетками
с соловьями, и по вечерам и рано утром сюда сходились со всей Москвы любители слушать соловьиное пение. Во многих трактирах были клетки
с певчими птицами, как, например, у А. Павловского на Трубе и в Охотничьем трактире на Неглинной. В этом трактире собирались по воскресеньям, приходя
с Трубной площади, где продавали
собак и птиц, известные московские охотники.
— Вы ничего не говорите, так что ж тут стоять-то даром? — захрипел Захар, за неимением другого голоса, который, по словам его, он потерял на охоте
с собаками, когда ездил с старым барином и когда ему дунуло будто сильным ветром в горло.
Неточные совпадения
Ее сомнения смущают: // «Пойду ль вперед, пойду ль назад?.. // Его здесь нет. Меня не знают… // Взгляну на дом, на этот сад». // И вот
с холма Татьяна сходит, // Едва дыша; кругом обводит // Недоуменья полный взор… // И входит на пустынный двор. // К ней, лая, кинулись
собаки. // На крик испуганный ея // Ребят дворовая семья // Сбежалась шумно. Не без драки // Мальчишки разогнали псов, // Взяв барышню под свой покров.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых
собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый,
с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье
с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Вошедши на двор, увидели там всяких
собак, и густопсовых, и чистопсовых, всех возможных цветов и мастей: муругих, черных
с подпалинами, полво-пегих, муруго-пегих, красно-пегих, черноухих, сероухих…
Собаки залаяли, и ворота, разинувшись наконец, проглотили, хотя и
с большим трудом, это неуклюжее дорожное произведение.
Ружье,
собака, лошадь — все было предметом мены, но вовсе не
с тем, чтобы выиграть: это происходило просто от какой-то неугомонной юркости и бойкости характера.