Неточные совпадения
За
что ж виновнее Татьяна?
За то ль,
что в милой простоте
Она
не ведает обмана
И верит избранной мечте?
За то ль,
что любит без искусства,
Послушная влеченью чувства,
Что так доверчива она,
Что от небес одарена
Воображением мятежным,
Умом и волею живой,
И своенравной головой,
И сердцем пламенным и нежным?
Ужели
не простите ей
Вы легкомыслия страстей?
Гм! гм! Читатель благородный,
Здорова ль ваша вся родня?
Позвольте: может быть, угодно
Теперь узнать вам
от меня,
Что значит именно родные.
Родные люди вот какие:
Мы их обязаны ласкать,
Любить, душевно уважать
И, по обычаю народа,
О Рождестве их навещать
Или по почте поздравлять,
Чтоб остальное время года
Не думали о нас они…
Итак, дай Бог им долги дни!
Вы согласитесь, мой читатель,
Что очень мило поступил
С печальной Таней наш приятель;
Не в первый раз он тут явил
Души прямое благородство,
Хотя людей недоброхотство
В нем
не щадило ничего:
Враги его, друзья его
(
Что, может быть, одно и то же)
Его честили так и сяк.
Врагов имеет в мире всяк,
Но
от друзей спаси нас, Боже!
Уж эти мне друзья, друзья!
Об них недаром вспомнил я.
Ее сестра звалась Татьяна…
Впервые именем таким
Страницы нежные романа
Мы своевольно освятим.
И
что ж? оно приятно, звучно;
Но с ним, я знаю, неразлучно
Воспоминанье старины
Иль девичьей! Мы все должны
Признаться: вкусу очень мало
У нас и в наших именах
(
Не говорим уж о стихах);
Нам просвещенье
не пристало,
И нам досталось
от него
Жеманство, — больше ничего.
П.А. Катенин (коему прекрасный поэтический талант
не мешает быть и тонким критиком) заметил нам,
что сие исключение, может быть и выгодное для читателей, вредит, однако ж, плану целого сочинения; ибо чрез то переход
от Татьяны, уездной барышни, к Татьяне, знатной даме, становится слишком неожиданным и необъясненным.
Она его
не подымает
И,
не сводя с него очей,
От жадных уст
не отымает
Бесчувственной руки своей…
О
чем теперь ее мечтанье?
Проходит долгое молчанье,
И тихо наконец она:
«Довольно; встаньте. Я должна
Вам объясниться откровенно.
Онегин, помните ль тот час,
Когда в саду, в аллее нас
Судьба свела, и так смиренно
Урок ваш выслушала я?
Сегодня очередь моя.
Да, может быть, боязни тайной,
Чтоб муж иль свет
не угадал
Проказы, слабости случайной…
Всего,
что мой Онегин знал…
Надежды нет! Он уезжает,
Свое безумство проклинает —
И, в нем глубоко погружен,
От света вновь отрекся он.
И в молчаливом кабинете
Ему припомнилась пора,
Когда жестокая хандра
За ним гналася в шумном свете,
Поймала, за ворот взяла
И в темный угол заперла.
— Ах, батюшка! ах, благодетель мой! — вскрикнул Плюшкин,
не замечая
от радости,
что у него из носа выглянул весьма некартинно табак, на образец густого кофия, и полы халата, раскрывшись, показали платье,
не весьма приличное для рассматриванья.
Наконец кучер, потерявши терпение, прогнал и дядю Митяя и дядю Миняя, и хорошо сделал, потому
что от лошадей пошел такой пар, как будто бы они отхватали
не переводя духа станцию.
Чичиков разрешился тоже междуиметием смеха, но, из уважения к генералу, пустил его на букву э: хе, хе, хе, хе, хе! И туловище его также стало колебаться
от смеха, хотя плечи и
не тряслись, потому
что не носили густых эполет.
«Нет, этого мы приятелю и понюхать
не дадим», — сказал про себя Чичиков и потом объяснил,
что такого приятеля никак
не найдется,
что одни издержки по этому делу будут стоить более, ибо
от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но
что если он уже действительно так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но
что это такая безделица, о которой даже
не стоит и говорить.
И вспоминал он часто об Александре Петровиче, и так ему бывало грустно,
что не знал он, куда деться
от тоски.
Мертвые души, губернаторская дочка и Чичиков сбились и смешались в головах их необыкновенно странно; и потом уже, после первого одурения, они как будто бы стали различать их порознь и отделять одно
от другого, стали требовать отчета и сердиться, видя,
что дело никак
не хочет объясниться.
Все,
что ни есть, все,
что ни видит он: и лавчонка против его окон, и голова старухи, живущей в супротивном доме, подходящей к окну с коротенькими занавесками, — все ему гадко, однако же он
не отходит
от окна.
И, может быть, в сем же самом Чичикове страсть, его влекущая, уже
не от него, и в холодном его существовании заключено то,
что потом повергнет в прах и на колени человека пред мудростью небес.
— Нет, барин, нигде
не видно! — После
чего Селифан, помахивая кнутом, затянул песню
не песню, но что-то такое длинное,
чему и конца
не было. Туда все вошло: все ободрительные и побудительные крики, которыми потчевают лошадей по всей России
от одного конца до другого; прилагательные всех родов без дальнейшего разбора, как
что первое попалось на язык. Таким образом дошло до того,
что он начал называть их наконец секретарями.
Другая бумага содержала в себе отношение губернатора соседственной губернии о убежавшем
от законного преследования разбойнике, и
что буде окажется в их губернии какой подозрительный человек,
не предъявящий никаких свидетельств и пашпортов, то задержать его немедленно.
— Подлец ты! — вскрикнул Чичиков, всплеснув руками, и подошел к нему так близко,
что Селифан из боязни, чтобы
не получить
от барина подарка, попятился несколько назад и посторонился.
Двести тысячонок так привлекательно стали рисоваться в голове его,
что он внутренно начал досадовать на самого себя, зачем в продолжение хлопотни около экипажей
не разведал
от форейтора или кучера, кто такие были проезжающие.
— Нет, Платон Михайлович, — сказал Хлобуев, вздохнувши и сжавши крепко его руку, —
не гожусь я теперь никуды. Одряхлел прежде старости своей, и поясница болит
от прежних грехов, и ревматизм в плече. Куды мне!
Что разорять казну! И без того теперь завелось много служащих ради доходных мест. Храни бог, чтобы из-за меня, из-за доставки мне жалованья прибавлены были подати на бедное сословие: и без того ему трудно при этом множестве сосущих. Нет, Платон Михайлович, бог с ним.
Как они делают, бог их ведает: кажется, и
не очень мудреные вещи говорят, а девица то и дело качается на стуле
от смеха; статский же советник бог знает
что расскажет: или поведет речь о том,
что Россия очень пространное государство, или отпустит комплимент, который, конечно, выдуман
не без остроумия, но
от него ужасно пахнет книгою; если же скажет что-нибудь смешное, то сам несравненно больше смеется,
чем та, которая его слушает.
Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху
от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу; те же картины во всю стену, писанные масляными красками, — словом, все то же,
что и везде; только и разницы,
что на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда
не видывал.
Характера он был больше молчаливого,
чем разговорчивого; имел даже благородное побуждение к просвещению, то есть чтению книг, содержанием которых
не затруднялся: ему было совершенно все равно, похождение ли влюбленного героя, просто букварь или молитвенник, — он всё читал с равным вниманием; если бы ему подвернули химию, он и
от нее бы
не отказался.
— Ваше сиятельство, — сказал Муразов, — кто бы ни был человек, которого вы называете мерзавцем, но ведь он человек. Как же
не защищать человека, когда знаешь,
что он половину зол делает
от грубости и неведенья? Ведь мы делаем несправедливости на всяком шагу и всякую минуту бываем причиной несчастья другого, даже и
не с дурным намереньем. Ведь ваше сиятельство сделали также большую несправедливость.
Уходя
от него, как ни старался Чичиков изъяснить дорогою и добраться,
что такое разумел председатель и насчет
чего могли относиться слова его, но ничего
не мог понять.
— Видите ли
что? — сказал Хлобуев. — Запрашивать с вас дорого
не буду, да и
не люблю: это было бы с моей стороны и бессовестно. Я
от вас
не скрою также и того,
что в деревне моей из ста душ, числящихся по ревизии, и пятидесяти нет налицо: прочие или померли
от эпидемической болезни, или отлучились беспаспортно, так
что вы почитайте их как бы умершими. Поэтому-то я и прошу с вас всего только тридцать тысяч.
И
не потому,
что растут деньги, — деньги деньгами, — но потому,
что все это — дело рук твоих; потому,
что видишь, как ты всему причина и творец всего, и
от тебя, как
от какого-нибудь мага, сыплется изобилье и добро на все.
За советы Чичиков благодарил, говоря,
что при случае
не преминет ими воспользоваться, а
от конвоя отказался решительно, говоря,
что он совершенно
не нужен,
что купленные им крестьяне отменно смирного характера, чувствуют сами добровольное расположение к переселению и
что бунта ни в каком случае между ними быть
не может.
Впрочем, если слово из улицы попало в книгу,
не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде всего читатели высшего общества:
от них первых
не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве,
что и
не захочешь, и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос и картавя, по-английски произнесут, как следует птице, и даже физиономию сделают птичью, и даже посмеются над тем, кто
не сумеет сделать птичьей физиономии; а вот только русским ничем
не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
— Да я и строений для этого
не строю; у меня нет зданий с колоннами да фронтонами. Мастеров я
не выписываю из-за границы. А уж крестьян
от хлебопашества ни за
что не оторву. На фабриках у меня работают только в голодный год, всё пришлые, из-за куска хлеба. Этаких фабрик наберется много. Рассмотри только попристальнее свое хозяйство, то увидишь — всякая тряпка пойдет в дело, всякая дрянь даст доход, так
что после отталкиваешь только да говоришь:
не нужно.
— А, нет! — сказал Чичиков. — Мы напишем,
что они живы, так, как стоит действительно в ревизской сказке. Я привык ни в
чем не отступать
от гражданских законов, хотя за это и потерпел на службе, но уж извините: обязанность для меня дело священное, закон — я немею пред законом.
Дело в том,
что пришло нам спасать нашу землю;
что гибнет уже земля наша
не от нашествия двадцати иноплеменных языков, а
от нас самих;
что уже, мимо законного управленья, образовалось другое правленье, гораздо сильнейшее всякого законного.
Инспектор врачебной управы вдруг побледнел; ему представилось бог знает
что:
не разумеются ли под словом «мертвые души» больные, умершие в значительном количестве в лазаретах и в других местах
от повальной горячки, против которой
не было взято надлежащих мер, и
что Чичиков
не есть ли подосланный чиновник из канцелярии генерал-губернатора для произведения тайного следствия.
— Да никакого толку
не добьетесь, — сказал проводник, — у нас бестолковщина. У нас всем, изволите видеть, распоряжается комиссия построения, отрывает всех
от дела, посылает куды угодно. Только и выгодно у нас,
что в комиссии построения. — Он, как видно, был недоволен на комиссию построенья. — У нас так заведено,
что все водят за нос барина. Он думает,
что всё-с как следует, а ведь это названье только одно.
Последние слова он уже сказал, обратившись к висевшим на стене портретам Багратиона и Колокотрони, [Колокотрони — участник национально-освободительного движения в Греции в 20-х г. XIX в.] как обыкновенно случается с разговаривающими, когда один из них вдруг, неизвестно почему, обратится
не к тому лицу, к которому относятся слова, а к какому-нибудь нечаянно пришедшему третьему, даже вовсе незнакомому,
от которого знает,
что не услышит ни ответа, ни мнения, ни подтверждения, но на которого, однако ж, так устремит взгляд, как будто призывает его в посредники; и несколько смешавшийся в первую минуту незнакомец
не знает, отвечать ли ему на то дело, о котором ничего
не слышал, или так постоять, соблюдши надлежащее приличие, и потом уже уйти прочь.
Да
что ты, брат, так отдалился
от всех, нигде
не бываешь?
Не загляни автор поглубже ему в душу,
не шевельни на дне ее того,
что ускользает и прячется
от света,
не обнаружь сокровеннейших мыслей, которых никому другому
не вверяет человек, а покажи его таким, каким он показался всему городу, Манилову и другим людям, и все были бы радешеньки и приняли бы его за интересного человека.
— Вот смотрите, в этом месте уже начинаются его земли, — говорил Платонов, указывая на поля. — Вы увидите тотчас отличье
от других. Кучер, здесь возьмешь дорогу налево. Видите ли этот молодник-лес? Это — сеяный. У другого в пятнадцать лет
не поднялся <бы> так, а у него в восемь вырос. Смотрите, вот лес и кончился. Начались уже хлеба; а через пятьдесят десятин опять будет лес, тоже сеяный, а там опять. Смотрите на хлеба, во сколько раз они гуще,
чем у другого.
Шум и визг
от железных скобок и ржавых винтов разбудили на другом конце города будочника, который, подняв свою алебарду, закричал спросонья
что стало мочи: «Кто идет?» — но, увидев,
что никто
не шел, а слышалось только вдали дребезжанье, поймал у себя на воротнике какого-то зверя и, подошед к фонарю, казнил его тут же у себя на ногте.
Как зарубил
что себе в голову, то уж ничем его
не пересилишь; сколько ни представляй ему доводов, ясных как день, все отскакивает
от него, как резинный мяч отскакивает
от стены.
Вздумал он было попробовать какую-то школу между ними завести, но
от этого вышла такая чепуха,
что он и голову повесил, — лучше было и
не задумывать!
Можно было сравнить его внутреннее состояние души с разобранным строеньем, которое разобрано с тем, чтобы строить из него же новое; а новое еще
не начиналось, потому
что не пришел
от архитектора определительный план и работники остались в недоуменье.
И много приходило ему в голову того,
что так часто уносит человека
от скучной настоящей минуты, теребит, дразнит, шевелит его и бывает ему любо даже и тогда, когда уверен он сам,
что это никогда
не сбудется.
— Да ведь это
не в банк; тут никакого
не может быть счастья или фальши: все ведь
от искусства; я даже тебя предваряю,
что я совсем
не умею играть, разве что-нибудь мне дашь вперед.
Может быть, некоторые читатели назовут все это невероятным; автор тоже в угоду им готов бы назвать все это невероятным; но, как на беду, все именно произошло так, как рассказывается, и тем еще изумительнее,
что город был
не в глуши, а, напротив, недалеко
от обеих столиц.
Случись же под такую минуту, как будто нарочно в подтверждение его мнения о военных,
что сын его проигрался в карты; он послал ему
от души свое отцовское проклятие и никогда уже
не интересовался знать, существует ли он на свете или нет.
— Бог приберег
от такой беды, пожар бы еще хуже; сам сгорел, отец мой. Внутри у него как-то загорелось, чересчур выпил, только синий огонек пошел
от него, весь истлел, истлел и почернел, как уголь, а такой был преискусный кузнец! и теперь мне выехать
не на
чем: некому лошадей подковать.
— А вот другой Дон-Кишот просвещенья: завел школы! Ну,
что, например, полезнее человеку, как знанье грамоты? А ведь как распорядился? Ведь ко мне приходят мужики из его деревни. «
Что это, говорят, батюшка, такое? сыновья наши совсем
от рук отбились, помогать в работах
не хотят, все в писаря хотят, а ведь писарь нужен один». Ведь вот
что вышло!
Теперь только истинно и ясно чувствую,
что есть какой-то долг, который нужно исполнять человеку на земле,
не отрываясь
от того места и угла, на котором он постановлен.
Мы тронулись в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из сил; казалось, дорога вела на небо, потому
что, сколько глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок,
что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространилось по всем моим жилам, и мне было как-то весело,
что я так высоко над миром: чувство детское,
не спорю, но, удаляясь
от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает
от души, и она делается вновь такою, какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять.