Неточные совпадения
Стан высокий, стройный и роскошный, античная грудь, античные плечи, прелестная ручка, волосы черные, черные как вороново крыло, и кроткие, умные голубые глаза, которые так и смотрели в душу, так и западали в сердце, говоря,
что мы на все смотрим и все видим, мы
не боимся страстей, но
от дерзкого взора они в нас
не вспыхнут пожаром.
—
От многого.
От неспособности сжиться с этим миром-то;
от неуменья отстоять себя;
от недостатка сил бороться с тем,
что не всякий поборет. Есть люди, которым нужно, просто необходимо такое безмятежное пристанище, и пристанище это существует, а если
не отжила еще потребность в этих учреждениях-то, значит, всякий молокосос
не имеет и права называть их отжившими и поносить в глаза людям, дорожащим своим тихим приютом.
—
Что вы,
что вы это, — закрасневшись, лепетала сестра Феоктиста и протянула руку к только
что снятой шапке; но Лиза схватила ее за руки и, любуясь монахиней, несколько раз крепко ее поцеловала. Женни тоже
не отказалась
от этого удовольствия и, перегнув к себе стройный стан Феоктисты, обе девушки с восторгом целовали ее своими свежими устами.
— Да. Это всегда так. Стоит мне пожелать чего-нибудь
от мужа, и этого ни за
что не будет.
Отец на него
не имел никакого влияния, и если
что в нем отражалось
от его детской семейной жизни, то это разве влияние матери, которая жила вечными упованиями на справедливость рока.
— Да вот вам,
что значит школа-то, и
не годитесь, и пронесут имя ваше яко зло, несмотря на то,
что директор нынче все настаивает, чтоб я почаще навертывался на ваши уроки. И будет это скоро, гораздо прежде,
чем вы до моих лет доживете. В наше-то время отца моего учили,
что от трудов праведных
не наживешь палат каменных, и мне то же твердили, да и мой сын видел, как я
не мог отказываться
от головки купеческого сахарцу; а нынче все это двинулось, пошло, и школа будет сменять школу. Так, Николай Степанович?
Исправнику лошадиную кладь закатил и сказал,
что если он завтра
не поедет, то я еду к другому телу; бабу записал умершею
от апоплексического удара, а фельдшеру дал записочку к городничему, чтобы тот с ним позанялся; эскадронному командиру сказал: «убирайтесь, ваше благородие, к черту, я ваших мошенничеств прикрывать
не намерен», и написал,
что следовало; волка посоветовал исправнику казнить по полевому военному положению, а
от Ольги Александровны, взволнованной каретою немца Ицки Готлибовича Абрамзона, ушел к вам чай пить.
Уйдите
от нас, гадких и вредных людей, и пожалейте,
что мы еще, к несчастию,
не самые гадкие люди своего просвещенного времени.
— Без водки, —
чего ж было
не договаривать! Я точно, Евгения Петровна, люблю закусывать и счел бы позором скрыть
от вас этот маленький порок из обширной коллекции моих пороков.
— Другое дело, если бы оставила ты свое доброе родным, или
не родным, да людям, которые понимали бы,
что ты это делаешь
от благородства, и сами бы поучались быть поближе к добру-то и к Богу.
— Ну, ты сам можешь делать
что тебе угодно, а это прошу сделать
от меня. А
не хочешь, я и сама пошлю на почту, — добавила она, протягивая руку к лежащим деньгам.
—
Что врать! Сам сто раз сознавался, то в Катеньку, то в Машеньку, то в Сашеньку, а уж вечно врезавшись… То есть ведь такой козел сладострастный,
что и вообразить невозможно. Вспыхнет как порох
от каждого женского платья, и пошел идеализировать. А корень всех этих привязанностей совсем сидит
не в уважении.
А следить за косвенным влиянием среды на выработку нравов и характеров, значило бы заходить несколько далее,
чем требует наш план и положение наших героев и героинь,
не стремившихся спеться с окружающею их средою, а сосредоточивавших свою жизнь в том ограниченном кружочке, которым мы занимались до сих пор,
не удаляясь надолго
от домов Бахарева и Гловацкого.
Все это были люди, слыхавшие из уст отцов и матерей,
что «
от трудов праведных
не наживешь палат каменных».
Доктор, впрочем, бывал у Гловацких гораздо реже,
чем Зарницын и Вязмитинов: служба
не давала ему покоя и
не позволяла засиживаться в городе; к тому же, он часто бывал в таком мрачном расположении духа,
что бегал
от всякого сообщества. Недобрые люди рассказывали,
что он в такие полосы пил мертвую и лежал ниц на продавленном диване в своем кабинете.
— Я тебе, Лиза, привез Марину. Тебе с нею будет лучше… Книги твои тоже привез… и есть тебе какая-то записочка
от тетки Агнесы. Куда это я ее сунул?..
Не знаю,
что она тебе там пишет.
«Эта жизнь ничем ее
не удовлетворила бы и ни
от чего ее
не избавила бы», — подумала Женни, глядя после своей поездки к Лизе на просвирнику гусыню, тянувшую из поседелого печатника последнего растительного гренадера.
Вы
не забудьте, Лизавета Егоровна,
что в ряду медицинских наук есть психиатрия — наука, может быть, самая поэтическая и имеющая дело исключительно с тем,
что отличает нас
от ближних и дальних кузенов нашей общей родственницы Юлии Пастраны.
При такой дешевизне, бережливости и ограниченности своих потребностей Вязмитинов умел жить так,
что бедность из него
не глядела ни в одну прореху. Он был всегда отлично одет, в квартире у него было чисто и уютно, всегда он мог выписать себе журнал и несколько книг, и даже под случай у него можно было позаимствоваться деньжонками, включительно
от трех до двадцати пяти рублей серебром.
Она ничего
от нее
не требовала, старалась избегать всяких рассуждений о ней, но чуяла сердцем,
что происходит в подруге, и нимало
не радовалась ее видимому спокойствию.
От полотняной сорочки и батистовой кофты до скромного жаконетного платья и шелковой мантильи на ней все было сшито ее собственными руками. Лиза с жадностью училась работать у Неонилы Семеновны и работала, рук
не покладывая и ни в
чем уже
не уступая своей учительнице.
Такой это был простой и искренний привет,
что не смешал он доктора и
не сконфузил, а только с самого его приезда в Москву
от этих слов ему впервые сделалось веселее и отраднее.
— И
не кажи лучше. Сказываю тебе: живу, як горох при дорози: кто йда, то и скубне. Э! Бодай она неладна була, ся жисть проклятая, як о ней думать.
От пожалел еще господь,
что жену дал добрую; а то бы просто хоть повеситься.
— Ну, о то ж само и тут. А ты думаешь,
что як воны що скажут, так вже и бог зна що поробыться! Черт ма! Ничего
не буде з московьскими панычами. Як ту письню спивают у них: «Ножки тонки, бочка звонки, хвостик закорючкой». Хиба ты их за людей зважаешь? Хиба
от цэ люди? Цэ крученые панычи, та и годи.
Этот план очень огорчал Марью Михайловну Райнер и, несмотря на то,
что крутой Ульрих, видя страдания жены, год
от году откладывал свое переселение, но тем
не менее все это терзало Марью Михайловну. Она была далеко
не прочь съездить в Швейцарию и познакомиться с родными мужа, но совсем туда переселиться, с тем чтобы уже никогда более
не видать России, она ни за
что не хотела. Одна мысль об этом повергала ее в отчаяние. Марья Михайловна любила родину так горячо и просто.
Одна мысль,
что ее Вася будет иностранцем в России, заставляла ее млеть
от ужаса, и, падая ночью у детской кровати перед освященным образом Спасителя, она шептала: «Господи! ими же веси путями спаси его; но пусть
не моя совершится воля, а твоя».
Сердце его замирает
от жалости и негодования, а он
не знает,
что делать.
Райнер слушал терпеливо все,
что Розанов сообщал ему о настроении народа и провинциального общества, но
не мог отказаться
от своей любимой идеи произвести социально-демократический переворот, начав его с России.
Рогнеда Романовна
от природы была очень правдива, и, может быть, она
не лгала даже и в настоящем случае, но все-таки ей нельзя было во всем верить на слово, потому
что она была женщина «политичная». — Давно известно,
что в русском обществе недостаток людей политических всегда щедро вознаграждался обилием людей политичных, и Рогнеда Романовна была одним из лучших экземпляров этого завода.
Вообще было много оснований с большою обстоятельностью утверждать,
что политичность Рогнеды Романовны, всех ее сестер и самой маркизы много выигрывала
от того,
что они
не знали ничего такого,
что стоило бы скрывать особенно ловкими приемами, но умели жить как-то так,
что как-то всем о них хотелось расспросить.
Впрочем, Белоярцев тем и отличался,
что никогда
не вмешивался ни в какой разговор, ни в какой серьезный спор, вечно отходя
от них своим художественным направлением. Он с мужчинами или сквернословил, или пел, и только иногда развязывал язык с женщинами да и то там, где над его словами
не предвиделось серьезного контроля.
— Доктор, здравствуйте! — весело произнесла Лиза, несколько раскрасневшись
не то
от усталости,
не то
от чего другого.
— А вот
чему: я ведь
от своего
не отстану.
Розанов чуть было
не заикнулся о Лизе, но ничего
не сказал и уехал, думая: «Может быть и к лучшему,
что Лизавета Егоровна отказалась
от своего намерения. Кто знает,
что выйдет, если они познакомятся?»
— Да
от чего же защитить? Помилуйте, я вас уверяю, его ни в
чем не подозревают.
— Вы мне, Александр Павлович, уже раз заметили,
что я отрекаюсь
от своего звания, а мне и еще раз придется отречься. Я никакой революции
не затеваю.
Арапов с Бычковым и Персиянцевым, несмотря на поздний ночной час,
не поехали
от Розанова домой, а отправились к маркизе. Они хорошо знали,
что там обыкновенно засиживаются далеко за полночь и позднее их прибытие никого
не потревожит, а к тому же бурный водоворот признаваемых этим кружком политических событий разрешал всех членов этого кружка
от многих стеснений.
Лиза даже как-то постарела и пожелтела: ее мучили тоска, бездействие и безлюдье. Розанов оправдался,
не произнося ни одного слова в свое оправдание. Его оправдал Персиянцев, который, идучи домой
от Бычкова в последний день своей свободы, встретил Рогнеду Романовну и рассказал ей историю с Араповым, прибавив,
что «нас всех спас Розанов».
Розанов хотел было поудержать жену
от этого перехода, но квартира действительно была и лучше и дешевле. Ольга Александровна с видом крайней покорности сообщила маркизе,
что муж ее
не хочет брать этой квартиры, пошли толки, и Розанов уступил.
Рассказывать о своем несчастии Полинька
не любила и уклонялась
от всякого разговора, имеющего что-нибудь общее с ее судьбою. Поэтому, познакомясь с Розановым, она тщательно избегала всякой речи о его положении и
не говорила о себе ничего никому, кроме Лизы, да и той сказала только то,
что мы слышали,
что невольно сорвалось при первом свидании.
Розанов перестал возражать; но ему это было неприятно, ему казалось,
что начнутся разные знакомства, один по одному найдет народу, из сообщества которого едва ли выйдет что-нибудь хорошее, а Лизе это
не обойдется без больших неприятностей
от родства и свойства.
Когда Помада вынул из своего ранца последний сверток, в котором были эти воротнички, и затем,
не поднимаясь
от ног Лизы, скатал трубочкою свой чемоданчик, Лиза смотрела на него до такой степени тепло,
что, казалось, одного движения со стороны Помады было бы достаточно, чтобы она его расцеловала
не совсем только лишь дружеским поцелуем.
У ребенка была головная водянка. Розанов определил болезнь очень верно и стал лечить внимательно, почти
не отходя
от больного. Но
что было лечить! Ребенок был в состоянии совершенно беспомощном, хотя для неопытного человека и в состоянии обманчивом. Казалось, ребенок вот отоспится, да и встанет розовый и веселенький.
Полинька Калистратова обыкновенно уходила
от Лизы домой около двух часов и нынче ушла
от Лизы в это же самое время. Во всю дорогу и дома за обедом Розанов
не выходил из головы у Полиньки. Жаль ей очень его было. Ей приходили на память его теплая расположенность к ней и хлопоты о ребенке, его одиночество и неуменье справиться с своим положением. «А впрочем,
что можно и сделать из такого положения?» — думала Полинька и вышла немножко погулять.
Розанов, выехав из Москвы, сверх всякого ожидания был в таком хорошем расположении духа всю дорогу до Петербурга,
что этого расположения из него
не выколотил даже переезд
от Московского вокзала до Калинкина моста, где жил Лобачевский.
Собственные дела Лизы шли очень худо: всегдашние плохие лады в семье Бахаревых, по возвращении их в Москву
от Богатыревых, сменились сплошным разладом. Первый повод к этому разладу подала Лиза,
не перебиравшаяся из Богородицкого до самого приезда своей семьи в Москву. Это очень
не понравилось отцу и матери, которые ожидали встретить ее дома. Пошли упреки с одной стороны, резкие ответы с другой, и кончилось тем,
что Лиза, наконец, объявила желание вовсе
не переходить домой и жить отдельно.
Маркиза и Романовны совсем оставили Лизу. Маркиза охладела к Лизе по крайней живости своей натуры, а Романовны охладели потому,
что охладела маркиза. Но как бы там ни было, а о «молодом дичке», как некогда называли здесь Лизу, теперь
не было и помина: маркиза устала
от долгой политической деятельности.
Он только махал рукою.
Не грозно махал, а как-то так,
что, мол, «сил моих нет: отвяжитесь
от меня ради создателя».
— Дело в том-с, Дмитрий Петрович,
что какая же польза
от этого материнского сиденья? По-моему, в тысячу раз лучше, если над этим ребенком сядет
не мать с своею сантиментальною нежностью, а простая, опытная сиделка, умеющая ходить за больными.
— И это вам скажет всякий умный человек, понимающий жизнь, как ее следует понимать, — проговорила Бертольди. —
От того,
что матери станут лизать своих детей, дети
не будут ни умнее, ни красивее.