По смыслу указа 20-го года видно ясно, что государю было известно, как духовенство многократно было увещеваемо жить нравственнее, но что все эти многие и долгие увещания и убеждения многих прежних лет на наших духовных «не имеют желаемого действия
не от чего иного, как от слабого за ними надзора и от несоблюдения мер, установленных к истреблению в духовенстве пороков».
Неточные совпадения
Чтобы избавиться
от такой экзекуции, надо было скорее «дать попу на кадило», но Перфилий говорил, будто «тогда
что дать ему (Кириллу)
не случилося».
Обиженный канцелярист Перфилий
не захотел простить этого попу Кирилле и собрал о нем еще некоторые другие сведения
от дьякона Петра Стефанова да
от сторожа Михаилы Иванова. Тут он узнал,
что все проделанное отцом Кириллом над ним, Перфилием, ничтожно в сравнении с тем,
что приходилось
от этого священника испытывать упомянутым дьякону и сторожу.
«Бродяги духовного чина» делали столько неудобств синоду, у которого
не было для содержания их ни верной стражи, ни крепких запоров,
что синод имел причины отделываться
от этих господ как можно скорее.
Синод этого вычисления государю, может быть
не вывел (прим. Лескова).] «пришел пьяный в церковь к вечернему пению: сел на скамейку неподалеку
от св. престола и…» В указе, хотя и печатном, но слишком точно,
не по-печатному, выражено,
что сделал отец Сперансов.
Теперь очень многим, особенно из людей,
не знающих истории церкви, кажется,
что лучше всего держать духовенство в зависимости
от воли прихода, и это действительно
не противоречит древней церковной практике и имеет свои хорошие стороны, но имеет и дурные.
Безусловным партизанам избрания и смещения священника приходом
не следует, по крайней мере, забывать того,
чем показали себя в нынешней нашей истории с попом Кириллом «сорок две персоны», сделавшие все,
что захотели,
от имени целого прихода Спаса в Наливках…
Ал. Н. Голицын, ни прочие благочестивые люди их века, которых позднейшая критика винила в недостатке так называемого «русского направления» и в поблажке мистической набожности на чужеземный лад,
не были виноваты в том,
что грубость их отталкивала
от себя.
Для исследования вопросов тогда, разумеется, было
не время, но всего чувствительнее для всех казался недостаток хороших благочинных, которые, при большой зависимости
от архиерейских чиновников, сделались «секретарскими данниками» и «переданниками», и, разумеется, никак
не могли «вперить» духовенству то,
что и самим им в большинстве было чуждо.
Вот почему, что бы со мною ни сталось в жизни, я никогда не стану укладывать ее на прокрустово ложе и надеюсь, что зато мне
не от чего станет ни бежать, ни пятиться.
За все это сотрудники любили и почитали Петухова, старательно работали для его газеты, многие не работали уже более нище, а посвящали ей все свои силы. Не было ли одною из причин колоссального успеха издания это отношение к нему главных его участников? В результате у Николая Ильича от всего этого были одни громадные барыши и слава тароватого издателя. Весьма понятно, что ему
не от чего было быть в дурном настроении.
Анна Гавриловна, — всегда обыкновенно переезжавшая и жившая с Еспером Иванычем в городе, и видевши, что он почти каждый вечер ездил к князю, — тоже, кажется, разделяла это мнение, и один только ум и высокие качества сердца удерживали ее в этом случае: с достодолжным смирением она сознала, что не могла же собою наполнять всю жизнь Еспера Иваныча, что, рано или поздно, он должен был полюбить женщину, равную ему по положению и по воспитанию, — и как некогда принесла ему в жертву свое материнское чувство, так и теперь задушила в себе чувство ревности, и (что бы там на сердце ни было) по-прежнему была весела, разговорчива и услужлива, хотя впрочем, ей и огорчаться было
не от чего…
Неточные совпадения
За
что ж виновнее Татьяна? // За то ль,
что в милой простоте // Она
не ведает обмана // И верит избранной мечте? // За то ль,
что любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, //
Что так доверчива она, //
Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом и волею живой, // И своенравной головой, // И сердцем пламенным и нежным? // Ужели
не простите ей // Вы легкомыслия страстей?
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам
от меня, //
Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года //
Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Вы согласитесь, мой читатель, //
Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; //
Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем
не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (
Что, может быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но
от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Ее сестра звалась Татьяна… // Впервые именем таким // Страницы нежные романа // Мы своевольно освятим. // И
что ж? оно приятно, звучно; // Но с ним, я знаю, неразлучно // Воспоминанье старины // Иль девичьей! Мы все должны // Признаться: вкусу очень мало // У нас и в наших именах // (
Не говорим уж о стихах); // Нам просвещенье
не пристало, // И нам досталось
от него // Жеманство, — больше ничего.
П.А. Катенин (коему прекрасный поэтический талант
не мешает быть и тонким критиком) заметил нам,
что сие исключение, может быть и выгодное для читателей, вредит, однако ж, плану целого сочинения; ибо чрез то переход
от Татьяны, уездной барышни, к Татьяне, знатной даме, становится слишком неожиданным и необъясненным.