Неточные совпадения
Что же касается до самого художника, то он был отчислен
от канцелярии генерала и отдан в другую команду, в чьи-то суровые руки; несчастный
не вынес тяжкой жизни, зачах и умер.
Весть эта, разумеется, содержится в секрете, но, однако, Катерина Астафьевна
не таит ее
от Гриневичей, потому
что это все равно,
что одна семья.
— И хорошо еще, если он глубоко, искренно верил тому,
что гибель тех, кого губил он, нужна, а если же к тому он искренно
не верил в то,
что делал… Нет, нет!
не дай мне видеть тебя за ним, — вскричал он, вскочив и делая шаг назад. — Нет, я отрекусь
от тебя, и если Бог покинет меня силою терпенья, то… я ведь еще про всякий случай врач и своею собственною рукой выпишу pro me acidum borussicum. [для себя прусскую кислоту (лат.).]
— Лучше сделать что-нибудь с расчетом и упованием на свои силы,
чем браться за непосильную ношу, которую придется бросить на половине пути. Я положила себе предел самый малый: я пойду замуж за человека благонадежного, обеспеченного, который
не потребует
от меня ни жертв, ни пылкой любви, к которой я неспособна.
Ныне, то есть в те дни, когда начинается наш рассказ, Александре Ивановне Синтяниной
от роду двадцать восемь лет, хотя, по привычке ни в
чем не доверять ей, есть охотники утверждать,
что генеральше уже стукнуло тридцать, но она об этом и сама
не спорит.
Легкая фигура ее имеет свою особенность, и особенность эта заключается именно в том,
что у нее
не только была фигура, но у нее была линия; видя ее раз, ее можно было нарисовать всю одною чертою
от шляпки до шлейфа.
— Вы отгадали, это
от брата, — сказала она и, пробежав маленький листок, добавила: — все известие заключается вот в
чем (она взяла снова письмо и снова его прочитала): «Сестра, я еду к тебе; через неделю мы увидимся. Приготовь мне мою комнату, я проживу с месяц. Еду
не один, а с Гор…»
— Ну да, да, Иосаф Платоныч, непременно «все в мире», вы меньшею мерой
не меряете! Ну и валяй теперь, сыпь весь свой дикционер: «всякую штуку», «батеньку» и «голубушку»… Эх, любезный друг! сколько мне раз тебе повторять: отучайся ты
от этого поганого нигилистического жаргона. Теперь настало время,
что с порядочными людьми надо знаться.
—
Что же такое? и тут, кажется, обмана
не было: ты брал жену во имя принципа. Спас женщину
от родительской власти.
— Ну ведь я же
не мог этого знать! Да и
что ты
от этого потерял,
что походил вокруг аналоя? Гиль!
— Очень тебе благодарен хоть за это. Я нимало
не сожалею о том,
что я отдал сестре, но только я охотно сбежал бы со света
от всех моих дел.
Гиль заставила тебя фордыбачить и отказываться
от пособия, которое тебе Тихон Ларионыч предлагал для ссудной кассы, гиль заставила тебя метаться и искать судебных мест, к которым ты неспособен; гиль загнала тебя в литературу, которая вся яйца выеденного
не стоит, если бы
не имела одной цели — убить литературу; гиль руководит тобой, когда ты всем и каждому отрицаешься
от нигилизма; одним словом,
что ты ни ступишь, то это все гиль.
Все это время Синтянина зорко наблюдала гостя, но
не заметила, чтобы Лариса произвела на него впечатление. Это казалось несколько удивительным, потому
что Лариса, прекрасная при дневном свете, теперь при огне матовой лампы была очаровательна: большие черные глаза ее горели
от непривычного и противного ее гордой натуре стеснения присутствием незнакомого человека, тонкие дуги её бровей ломались и сдвигались, а строжайшие линии ее стана блестели серебром на изломах покрывавшего ее белого альпага.
— И прекрасно, — продолжала она, застегивая частые петли шинели. — Держись же хорошенько, и если ты
не сделаешь ошибки, то ты будешь владеть моим мужем вполне, а потом… обстоятельства покажут,
что делать. Вообще заставь только, чтоб
от тебя здесь приходили в восторг, в восхищение, в ужас, и когда вода будет возмущена…
— Когда здесь, в проезд государя, были маневры, она говорит,
что слышала, как дрожали стекла
от пушек, но произносить… я
не слыхала ни звука, а тетушка говорит,
что она один раз слышала, как Вера грубо крикнула одно слово… но Бог знает, было ли это слово или просто непонятный звук…
Долго ли он спал, он
не помнил, но проснулся он вдруг
от страшного шума и проницающей прохлады. Небо было черно, в воздухе рокотал гром и падали крупные капли дождя. Висленев увидал в этом достаточный повод поднять своих спутников и разбудил отца Евангела. Дождь усиливался быстро и вдруг пустился как из ведра, прежде
чем Форов проснулся.
Среди ливня, обратившего весь воздух вокруг в сплошное мутное море, реяли молнии и грохотал,
не прерывая, гром, и вот, весь мокрый и опустившийся, Висленев видит,
что среди этих волн, погоняемых ветром, аршина два
от земли плывет бледно-огненный шар, колеблется, растет, переменяет цвета, становится из бледного багровым, фиолетовым, и вдруг сверкнуло и вздрогнуло, и шара уж нет, но зато на дороге что-то взвилось, затрещало и повалилось.
Глафира была бледна как плат, но Ропшин этого
не заметил, потому
что на ее лицо падало отражение красной шали. Он наклонился к ногам окаменевшей Глафиры, чтобы поднять лист. Бодростина в это мгновение встрепенулась и с подкупающею улыбкой на устах приподняла
от ног своих этого белого юношу, взяв его одним пальцем под его безволосый подбородок.
Павел Горданов был
от природы умен и способен; учился он хорошо; нужды никогда
не знал и
не боялся ее: он всегда был уверен,
что бедность есть удел людей глупых.
В среде слушателей нашлись несколько человек, которые на первый раз немножко смутились этим новшеством, но Горданов налег на естественные науки; указал на то,
что и заяц применяется к среде — зимой белеет и летом темнеет, а насекомые часто совсем
не отличаются цветом
от предметов, среди которых живут, и этого было довольно: гордановские принципы сначала сделались предметом осуждения и потом быстро стали проникать в плоть и кровь его поклонников.
При всей непроницательности Ванскок, она хорошо видела,
что все эти госпожи врут и виляют, и Ванскок отвернулась
от них и плакала о них, много, горько плакала о своем погибшем Иерусалиме, а между тем эпидемия новоженства все свирепела; скоро, казалось,
не останется во внебрачном состоянии никого из неприемлющих браков.
Негодование Ванскок росло
не по дням, а по часам, и было
от чего: она узнала, к каким кощунственным мерам прибегают некоторые лицемерки, чтобы наверстать упущенное время и выйти замуж.
Он и
не сробел, потому
что он тоже приехал
не с простыми руками и с непустой головой: у него в заповедной сумке было спрятано мурзамецкое копье,
от которого сразу должна была лечь костьми вся несметная рать и сила великая.
—
Что вам
от меня нужно? — спросил он. — Ах, да… ваши деньги… Ну, извините, вы их
не заслужили, — и с этим Павел Николаевич, едва заметно улыбнувшись, сжал в руке билет и сунул его в жилетный карман.
— Да, вру, вру, именно вру, Ванскок, но вы, конечно,
не станете никому об этом рассказывать, потому
что иначе я
от всего отрекусь, да и Кишенскому
не говорите, как я шутил, чтобы вывести его на свежую воду.
Это сибаритство
не скрывалось
от его собратий, и Висленев некоторое время терпел за это опалу, но потом, с быстрым, но повсеместным развитием практичности, это ему было прощено, и он работал, и неустанно работал, крепясь и веруя,
что литература для него только прелюдия, но
что скоро слова его примут плоть и кровь, и тогда… при этом он подпрыгивал и, почесав затылок, хватался за свою работу с сугубым рвением, за которым часто
не чувствовал жестокой тяжести в омраченной голове и гнетущей боли в груди.
— Вот какой бон-тон: «
что вам угодно?» А мне ничего
от вас, сударь мой,
не угодно, — продолжал он, кряхтя, смеясь и щурясь, — я так, совсем так… осведомиться, все ли в добром здоровьи мой сосед по имению, Иосаф Платоныч Висленев, и более ничего.
— Я знаю, и мне для меня
от вас пока ничего
не нужно. Но план мой верен: вы знаете,
что я служил в западном крае и, кажется, служил
не дурно: я получал больше двух тысяч содержания,
чего с меня, одинокого человека, было, конечно, весьма довольно; ужиться я по моему характеру могу решительно со всяким начальством, каких бы воззрений и систем оно ни держалось.
Если вы согласны дать мне девять тысяч рублей, я вам сейчас же представлю ясные доказательства,
что вы через неделю, много через десять дней, можете быть обвенчаны с самым удобнейшим для вас человеком и, вдобавок, приобретете
от этого брака хотя
не очень большие, но все-таки относительно довольно значительные денежные выгоды, которые во всяком случае далеко с избытком вознаградят вас за то,
что вы мне за этого господина заплатите.
Для того же, чтобы благородному и благодушному субъекту
не было особенной тяжести подчиниться этой необходимости, было положено дать ему в виде реванша утешение,
что Алина Дмитриевна принуждает его к женитьбе на себе единственно вследствие современного коварства новейших людей, которые, прозрев заветы бывших новых людей, или «молодого поколения»,
не хотят вырвать женщину, нуждающуюся в замужестве для освобождения себя
от давления семейного деспотизма.
Поличье, отобранное у Висленева, было самого ничтожного свойства и арест его был очень
не строг, так
что Алине Дмитриевне Фигуриной
не стоило никаких особенных затруднений устроить свидание с арестантом, а потом было еще легче ввести его в суть дела и потребовать
от него услуги за услугу, брака за сбережение его сочинения, которое находится тут же, в части, в кармане Алины, и сейчас может быть предъявлено, после
чего Висленеву уже
не будет никакого спасения.
Висленев, в свою очередь,
не менее язвительно, попросил уволить его
от всяких объяснений, и,
не проверяя представленного счета, взял и подписал его, взглянув только на последний итог в три тысячи рублей, итог, как объяснила ему жена, отнюдь небольшой, потому
что в Петербурге, живучи прилично, с семейством в пять душ, с тремя прислугами и кормилицей, менее шести тысяч рублей в год издержать невозможно.
Горданову Иосаф Висленев сообщал и свои надежды,
что эти три тысячи зато будут для него последним уроком,
что он их выплатит, как наказание за свою неуместную доверчивость, и откланяется; но пока он искал средства расплатиться и раскланяться, прошло еще полгода, и ему был предъявлен второй счет на такую же сумму,
от признания которой
не было возможности уклониться после того, как эта статья раз уже была признана, и Висленев явился должником своей жены уже
не на три, а на шесть тысяч рублей.
Висленев никогда никому
не говорил настоящей причины, почему он женился на Алине Фигуриной, и был твердо уверен,
что секретную историю о его рукописном аманате знает только он да его жена, которой он никому
не хотел выдать с ее гнусною историей, а нес все на себе, уверяя всех и каждого,
что он женился из принципа, чтоб освободить Алину
от родительской власти, но теперь, в эту минуту озлобления, Горданову показалось,
что Иосаф Платонович готов сделать его поверенным своей тайны, и потому Павел Николаевич, желавший держать себя
от всего этого в стороне, быстро зажал себе обеими руками уши и сказал...
Вид его был страшно печален и жалок; жалок до такой степени,
что он опять шевельнул если
не сердце Горданова, который сердцем никогда никого
не пожалел, то его нервы, так как
от этого рода сожаления
не свободны и злые люди: вид беспомощного страдания и им тяжел и неприятен.
— Погоди, — начал Горданов, видя,
что больной гость его успокоивается, — погоди, у меня есть план, я
не скрою
от тебя,
что у меня есть верный план, по которому я достигну,
чего я хочу: я буду богат… я буду очень богат.
— Поверь,
что я бы никогда и
не принял ни
от кого такой жертвы, а тем более
от тебя.
—
Не бойся, я в своем уме, и вот тебе тому доказательство: я вижу вдали и вблизи:
от своего великого дела я перехожу к твоему бесконечно маленькому, — потому
что оно таково и есть, и ты его сам скоро будешь считать таковым же. Но как тебя эти жадные, скаредные, грошовые твари совсем пересилили…
— Так прошу же тебя, доверши мне твои услуги: съезди еще раз на твоих рысаках к ним, к этим подлецам, пока они
не уехали на своих рысаках на пуант любоваться солнцем, и скажи им,
что дело
не подается ни на шаг,
что они могут делать со мной,
что им угодно: могут сажать меня в долговую тюрьму, в рабочий дом, словом, куда только могут, но я
не припишу на себя более ни одной лишней копейки долга; я
не стану себя застраховывать, потому
что не хочу делать мою кончину выгодною для моих злодеев, и уж наверное (он понизил голос и, весь побагровев, прохрипел)… и уж наверное никогда
не коснуся собственности моей сестры, моей бедной Лары, которой я обещался матери моей быть опорой и
от которой сам удалил себя, благодаря… благодаря… окутавшей меня подтасованной разбойничьей шайке…
— Я люблю воскресить… понимаешь, воззвать к жизни, и потому с тех пор, как эта женщина
не скрывает
от меня,
что она тяготится своим прошедшим и… и…
— Ну, хорошо; но только еще одно слово. Ну, а если к тебе
не умный человек пристанет с этим вопросом и вот, подобно мне,
не будет отставать, пока ты ему
не скажешь,
что у тебя за принцип, ну скажи, голубчик,
что ты на это скажешь? Я
от тебя
не отстану, скажи: какой у нас теперь принцип? Его нет?
Письмо начиналось товарищеским вступлением, затем развивалось полушуточным сравнением индивидуального характера Подозерова с коллективным характером России, которая везде хочет, чтобы признали благородство ее поведения, забывая,
что в наш век надо заставлять знать себя; далее в ответе Акатова мельком говорилось о неблагодарности службы вообще «и хоть, мол, мне будто и везет, но это досталось такими-то трудами», а
что касается до ходатайства за просителя, то «конечно, Подозеров может
не сомневаться в теплейшем к нему расположении, но, однако же, разумеется, и
не может неволить товарища (то есть Акатова) к отступлению
от его правила
не предстательствовать нигде и ни за кого из близких людей, в числе которых он всегда считает его, Подозерова».
Таково было письмо, которое Подозеров должен был получить
от несомненного друга своего Акатова, но он его
не получил, потому
что «хотя» Акатов и имел несомненное намерение написать своему товарищу таковое письмо, «но» пока доехал до дому, он уже почувствовал,
что как бы еще лучше этого письма совсем
не писать.
Здесь она, со слов только
что полученного ею
от Висленева письма, описывала ужасное событие с гордановским портфелем, который неизвестно кем разрезан и из него пропали значительные деньги, при таких обстоятельствах,
что владелец этих денег, по чувству деликатности к семейной чести домовладельца, где случилось это событие, даже
не может отыскивать этой покражи, так как здесь ложится тень на некоторых из семейных друзей домохозяев.
Весной, когда полевые злаки еще
не поднялись над землей выше
чем прячется грач, хуторки еще чуть-чуть обозначались, словно забытые копенки прошлогоднего сена, но чуть лишь нива забирала силу и шла в рост,
от ветхого купола ребровской колокольни только мелькал крестик.
Что же касается до Синтянинского хутора, то его и совсем нельзя было видеть, пока к нему
не подъедешь по неширокой, малопроезжей дорожке, которая отбегала в сторону
от торной и пыльной дороги, соединяющей два большие села на крайних точках нагорного амфитеатра.
— Да, и рассорилась, и
что же такое
что рассорилась? И она
не велика персона, чтоб я ее боялась, да и с меня
от ее слов позолота
не слиняла: мы свои люди, родные, побранились да и только. Она меня выгнала из дома, ну и прекрасно: на
что дура-тетка в доме, когда новые друзья есть?
— Да, я говорю Бог знает
что, простите Христа ради меня, дуру,
что я вам досаждаю. Я вам скоро
не стану более докучать. Я вижу,
что я точно стала глупа, и я уйду
от вас.
— Совершенно искренно, с полным спокойствием и даже с радостью объявила,
что Андрей Иваныч сам
от нее отказался. Я просто этому сначала
не поверила. Помилуй,
что же это за скачки такие? Я пошла к нему, но он три дня заперт как кикимора, и видеть его нельзя; мужа посылала — нейдет, поп — нейдет; тебя просила написать, ты
не писала…
Одно,
чего в праве желать
от вас и
что может себе позволить высказать вам ваша дружба, это, чтобы вы
не огорчали ее сомнениями.