Неточные совпадения
Пора бы вам начать отвыкать
от этой гадости, а учиться брать дело просто; я
не хвалю моих земляков и
не порицаю их, а только говорю вам,
что они себя отстоят, — и умом ли, глупостью ли, в обиду
не дадутся; а если вам непонятно и интересно, как подобные вещи случаются, то я, пожалуй, вам что-нибудь и расскажу про железную волю.
Я
от этого искушения и
не воздержался — и когда Гуго ни с того ни с сего обнял меня за плечи и спросил, могу ли я себе представить,
что может произойти
от очень твердой женщины и очень твердого мужчины? — я ему отвечал...
С этих пор Пекторалис всегда со всеми русскими говорил по-русски и хотя ошибался, но если ошибка его была такого свойства,
что он
не то говорил,
что хотел сказать, то к каким бы неудобствам это его ни вело, он все сносил терпеливо, со всею своею железною волею, и ни за
что не отрекался
от сказанного.
Опыты с горчицею окончились тем же,
что ранее было с чаем: Пекторалис чуть
не умер
от острого катара желудка, который хотя был прерван, но оставил по себе следы на всю жизнь бедного стоика до самой его трагикомической смерти.
Было с ним много и других смешных и жалких вещей в этом же роде: всех их нет возможности припомнить и пересказать; но остаются у меня в памяти три случая, когда Гуго, страдая
от своей железной воли, никак
не мог уже говорить,
что с ним делается именно то,
чего ему хотелось.
Нужно вам знать,
что от нас до города считалось верст сорок, но была одна лесная тропинка, которою путь сокращался едва ли
не наполовину.
Экипаж был мудрен и имел такой вид,
что ездившего на нем Пекторалиса мужики прозвали «мордовским богом»; но
что всего хуже — кресло, лишенное своего комнатного покоя, ни за
что не хотело путешествовать, оно
не выдерживало тряски и очень часто соскакивало с рамы, и
от этого
не раз случалось,
что лошадь Гуго прибегала домой одна, а потом через час или два плелся бедный Гуго, таща у себя на загорбке свое кресло.
И впал
от этого Дмитрий Ерофеич даже в беспокойство. Понять он
не мог,
что это такое значит. Сам начал всем рассказывать, как он надул Пекторалиса, и сильно претендовал,
что отчего же тот
не жалуется. Но Пекторалис держал свой термин и, узнав,
что Дмитрий Ерофеич рассказывает, только пожал плечами и сказал...
Этого уже
не мог снесть самоуважающий себя Пекторалис и в свою очередь решил отделаться
от Сафроныча по-своему, и притом самым решительным образом, — для
чего он уже и вперед расставил неосмотрительному мужику хитрые сети.
— Непременно подавится. Жига это умно судил: мы, говорит, люди русские — с головы костисты, а снизу мясисты. Это
не то
что немецкая колбаса, ту всю можно сжевать, а
от нас все что-нибудь останется.
— Матушка, — говорит ей Сафроныч, — позволь мне к твоему забору лесенку приставить, чтобы через твой двор на улицу выскочить. Так и так, — говорит, — вот
что со мной злобный немец устроил: он меня забил, — в роковую петлю уловил мои ноги, так
что мне и за приказным слазить
не можно. Пока будет суд да дело,
не дай мне с птенцами гладом-жаждой пропасть. Позволь через забор лазить, пока начальство какую-нибудь
от этого разбойника защиту даст.
— «Это, говорит, новшество, а я по старине верю: а в старину, говорит, в книгах
от царя Алексея Михайловича писано,
что когда-де учали еще на Москву приходить немцы, то велено-де было их, таких-сяких, туда и сюда
не сажать, а держать в одной слободе и писать по черной сотне».
— И я его, и он меня, как по русской войне следует, но только ему, разумеется,
не так способно было меня побеждать, потому
что у меня, извольте видеть,
от больших наук все волоса вылезли, — и то,
что вы тут на моей голове видите, то это я из долгового отделения выпускаю; да-с, из запасов, с затылка начесываю… Ну, а он лохматый.
— Началось у нас после первого боя краткое перемирие, потому
что нас розняли, и пошел тут спор; я сам и
не знаю, как впал
от этого в такое безумие,
что сам
не знаю,
что про вас наговорил.
Все это создало в городе такое положение,
что не было человека, который бы
не ожидал разбирательства Сафроныча и Пекторалиса. А время шло; Пекторалис все пузырился, как лягушка, изображающая вола, а Сафроныч все переда в своем платье истер, лазя через забор, и, оробев,
не раз уже подсылал тайком
от Жиги к Пекторалису и жену и детей за пардоном.
Дивились даже,
что жена
от него ранее
не сбежала и
не обобрала его в то время, когда он был поисправнее и
не все еще перетаскал в штраф Сафронычу.
До вечера у Марьи Матвеевны перебывал весь город, все по нескольку раз переслушали рассказ о сверхъестественном ночном и утреннем происшествии. Являлась даже и какая-то полиция, но
от нее это дело скрывали, чтобы, храни бог,
не случилось
чего худшего. Приходил и учитель математики, состоящий корреспондентом ученого общества. Он требовал, чтобы ему дали кирпичи, которыми швырял черт или дьявол, — и хотел их послать в Петербург.
Анна Гавриловна, — всегда обыкновенно переезжавшая и жившая с Еспером Иванычем в городе, и видевши, что он почти каждый вечер ездил к князю, — тоже, кажется, разделяла это мнение, и один только ум и высокие качества сердца удерживали ее в этом случае: с достодолжным смирением она сознала, что не могла же собою наполнять всю жизнь Еспера Иваныча, что, рано или поздно, он должен был полюбить женщину, равную ему по положению и по воспитанию, — и как некогда принесла ему в жертву свое материнское чувство, так и теперь задушила в себе чувство ревности, и (что бы там на сердце ни было) по-прежнему была весела, разговорчива и услужлива, хотя впрочем, ей и огорчаться было
не от чего…
Неточные совпадения
За
что ж виновнее Татьяна? // За то ль,
что в милой простоте // Она
не ведает обмана // И верит избранной мечте? // За то ль,
что любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, //
Что так доверчива она, //
Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом и волею живой, // И своенравной головой, // И сердцем пламенным и нежным? // Ужели
не простите ей // Вы легкомыслия страстей?
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам
от меня, //
Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года //
Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Вы согласитесь, мой читатель, //
Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; //
Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем
не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (
Что, может быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но
от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Ее сестра звалась Татьяна… // Впервые именем таким // Страницы нежные романа // Мы своевольно освятим. // И
что ж? оно приятно, звучно; // Но с ним, я знаю, неразлучно // Воспоминанье старины // Иль девичьей! Мы все должны // Признаться: вкусу очень мало // У нас и в наших именах // (
Не говорим уж о стихах); // Нам просвещенье
не пристало, // И нам досталось
от него // Жеманство, — больше ничего.
П.А. Катенин (коему прекрасный поэтический талант
не мешает быть и тонким критиком) заметил нам,
что сие исключение, может быть и выгодное для читателей, вредит, однако ж, плану целого сочинения; ибо чрез то переход
от Татьяны, уездной барышни, к Татьяне, знатной даме, становится слишком неожиданным и необъясненным.