Зла ему, конечно, никто не желал, тем более, что все еще в самом начале умели отдать Прохарчину справедливость и решили словами Марка Ивановича, что он, Прохарчин, человек хороший и смирный, хотя и не светский, верен, не льстец, имеет, конечно, свои недостатки, но если пострадает когда, то
не от чего иного, как от недостатка собственного своего воображения.
Неточные совпадения
В показании же хозяйкином значилось,
что «Семен-от Иванович, млад-голубчик, согрей его душеньку, гноил у ней угол два десятка лет, стыда
не имея, ибо
не только все время земного жития своего постоянно и с упорством чуждался носков, платков и других подобных предметов, но даже сама Устинья Федоровна собственными глазами видела, с помощию ветхости ширм,
что ему, голубчику, нечем было подчас своего белого тельца прикрыть».
Повечеру пришел первый писарь Судьбин и объявил,
что след отыскался,
что видел он беглеца на Толкучем и по другим местам, ходил за ним, близко стоял, но говорить
не посмел, а был неподалеку
от него и на пожаре, когда загорелся дом в Кривом переулке.
Полчаса спустя явились Океанов и Кантарев-разночинец, подтвердили Судьбина слово в слово: тоже недалеко стояли, близко, всего только в десяти шагах
от него ходили, но говорить опять
не посмели, а заметили оба,
что ходил Семен Иванович с попрошайкой-пьянчужкой.
«Да
от каких-то, — отвечал он, — из Коломны, шут их знает, господа
не господа, а гулявшие, веселые господа; так-таки вот такого и сдали; подрались они,
что ли, или судорогой какой его передернуло, бог знает какого тут было; а господа веселые, хорошие!» Взяли Семена Ивановича, приподняли на пару-другую дюжих плеч и снесли на кровать.
Решив таким образом, он увидел,
что и Андрей Ефимович, тот самый маленький, вечно молчаливый лысый человечек, который помещался в канцелярии за целые три комнаты
от места сиденья Семена Ивановича и в двадцать лет
не сказал с ним ни слова, стоит тут же на лестнице, тоже считает свои рубли серебром и, тряхнув головою, говорит ему: «Денежки-с!
Тут лысый человечек, тоже, вероятно, нисколько
не замечая,
что действует как призрак, а вовсе
не наяву и в действительности, показал ровно аршин с вершком
от полу и, махнув рукой в нисходящей линии, пробормотал,
что старший ходит в гимназию; затем, с негодованием взглянув на Семена Ивановича, как будто бы именно господин Прохарчин виноват был в том,
что у него целых семеро, нахлобучил на глаза свою шляпенку, тряхнул шинелью, поворотил налево и скрылся.
Последовало двухминутное молчание; наконец, опомнившись
от своего изумления, Марк Иванович прямо, ясно, весьма красноречиво, хотя
не без твердости, объявил,
что Семен Иванович должен знать,
что он меж благородных людей и
что, «милостивый государь, должны понимать, как поступают с благородным лицом».
Марк Иванович и
не докончил, ибо все увидели ясно,
что Семен Иванович еще
не отрезвился и бредит; но хозяйка
не вытерпела и тут же заметила,
что дом в Кривом переулке ономнясь
от лысой девки сгорел;
что лысая девка там такая была; она свечку зажгла и чулан запалила, а у ней
не случится, и
что в углах будет цело.
Костлявыми, исхудалыми
от болезни руками закрыл он свою горячую голову, приподнялся на кровати и, всхлипывая, стал говорить,
что он совсем бедный,
что он такой несчастный, простой человек,
что он глупый и темный, чтоб простили ему добрые люди, сберегли, защитили, накормили б, напоили его, в беде
не оставили, и бог знает
что еще причитал Семен Иванович.
Стали над ним: он все еще помаленьку дрожал и трепетал всем телом, что-то силился сделать руками, языком
не шевелил, но моргал глазами совершенно подобным образом, как, говорят, моргает вся еще теплая залитая кровью и живущая голова, только
что отскочившая
от палачова топора.
Тотчас же заместил его Ярослав Ильич (причем Ремнева и Зимовейкина сдали кому следует на руки), расспросил кой-кого, ловко овладел сундуком, который хозяйка уже пыталась вскрывать, поставил сапоги на прежнее место, заметив,
что они все в дырьях и совсем
не годятся, потребовал назад подушку, подозвал Океанова, спросил ключ
от сундука, который нашелся в кармане пьянчужки-приятеля, и торжественно, при ком следует, вскрыл добро Семена Ивановича.
Анна Гавриловна, — всегда обыкновенно переезжавшая и жившая с Еспером Иванычем в городе, и видевши, что он почти каждый вечер ездил к князю, — тоже, кажется, разделяла это мнение, и один только ум и высокие качества сердца удерживали ее в этом случае: с достодолжным смирением она сознала, что не могла же собою наполнять всю жизнь Еспера Иваныча, что, рано или поздно, он должен был полюбить женщину, равную ему по положению и по воспитанию, — и как некогда принесла ему в жертву свое материнское чувство, так и теперь задушила в себе чувство ревности, и (что бы там на сердце ни было) по-прежнему была весела, разговорчива и услужлива, хотя впрочем, ей и огорчаться было
не от чего…
Неточные совпадения
За
что ж виновнее Татьяна? // За то ль,
что в милой простоте // Она
не ведает обмана // И верит избранной мечте? // За то ль,
что любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, //
Что так доверчива она, //
Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом и волею живой, // И своенравной головой, // И сердцем пламенным и нежным? // Ужели
не простите ей // Вы легкомыслия страстей?
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам
от меня, //
Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года //
Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Вы согласитесь, мой читатель, //
Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; //
Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем
не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (
Что, может быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но
от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Ее сестра звалась Татьяна… // Впервые именем таким // Страницы нежные романа // Мы своевольно освятим. // И
что ж? оно приятно, звучно; // Но с ним, я знаю, неразлучно // Воспоминанье старины // Иль девичьей! Мы все должны // Признаться: вкусу очень мало // У нас и в наших именах // (
Не говорим уж о стихах); // Нам просвещенье
не пристало, // И нам досталось
от него // Жеманство, — больше ничего.
П.А. Катенин (коему прекрасный поэтический талант
не мешает быть и тонким критиком) заметил нам,
что сие исключение, может быть и выгодное для читателей, вредит, однако ж, плану целого сочинения; ибо чрез то переход
от Татьяны, уездной барышни, к Татьяне, знатной даме, становится слишком неожиданным и необъясненным.