Неточные совпадения
— А сколько
бы вы дали? —
спросил Плюшкин и сам ожидовел: руки его задрожали,
как ртуть.
— Вам нужно мертвых душ? —
спросил Собакевич очень просто, без малейшего удивления,
как бы речь шла о хлебе.
— Послушайте, любезные, — сказал он, — я очень хорошо знаю, что все дела по крепостям, в
какую бы ни было цену, находятся в одном месте, а потому прошу вас показать нам стол, а если вы не знаете, что у вас делается, так мы
спросим у других.
«Нет, если
бы мне теперь, после этих страшных опытов, десять миллионов! — подумал Хлобуев. — Э, теперь
бы я не так: опытом узнаешь цену всякой копейки». И потом, минуту подумавши,
спросил себя внутренне: «Точно ли
бы теперь умней распорядился?» И, махнувши рукой, прибавил: «Кой черт! я думаю, так же
бы растратил,
как и прежде», — и вышел из лавки, сгорая желанием знать, что объявит ему Муразов.
— Ваше сиятельство, позвольте мне вам дать свое мнение: соберите их всех, дайте им знать, что вам все известно, и представьте им ваше собственное положение точно таким самым образом,
как вы его изволили изобразить сейчас передо мной, и
спросите у них совета: что <
бы> из них каждый сделал на вашем положении?
— Вы
спрашиваете, для
каких причин? причины вот
какие: я хотел
бы купить крестьян… — сказал Чичиков, заикнулся и не кончил речи.
— Вы, кажется, разлакомились и хотите узнать,
как бы я и тут поступил? —
спросил он с неудовольствием.
Кончил
бы все наконец, пошел, двери
бы отворил — да нет, извините, опять воротился,
спросить о чем-нибудь, объяснение какое-нибудь получить, — вот я
бы как сделал!
— Так не можешь угадать-то? —
спросил он вдруг, с тем ощущением,
как бы бросался вниз с колокольни.
Тысячу
бы рублей в ту минуту я дал, своих собственных, чтобы только на вас в свои глаза посмотреть:
как вы тогда сто шагов с мещанинишкой рядом шли, после того
как он вам «убийцу» в глаза сказал, и ничего у него, целых сто шагов,
спросить не посмели!..
И стал он тут опять бегать, и все бил себя в грудь, и серчал, и бегал, а
как об вас доложили, — ну, говорит, полезай за перегородку, сиди пока, не шевелись, что
бы ты ни услышал, и стул мне туда сам принес и меня запер; может, говорит, я тебя и
спрошу.
— Маменька, что
бы ни случилось, что
бы вы обо мне ни услышали, что
бы вам обо мне ни сказали, будете ли вы любить меня так,
как теперь? —
спросил он вдруг от полноты сердца,
как бы не думая о своих словах и не взвешивая их.
В ту минуту, когда все трое, Разумихин, Раскольников и она, остановились на два слова на тротуаре, этот прохожий, обходя их, вдруг
как бы вздрогнул, нечаянно на лету поймав слова Сони: «и
спросила: господин Раскольников где живет?» Он быстро, но внимательно оглядел всех троих, в особенности же Раскольникова, к которому обращалась Соня; потом посмотрел на дом и заметил его.
— Родя, Родя, что с тобою? Да
как же ты об этом
спрашивать можешь! Да кто про тебя мне что-нибудь скажет? Да я и не поверю никому, кто
бы ко мне ни пришел, просто прогоню.
— Вы, кажется, говорили вчера, что желали
бы спросить меня… форменно… о моем знакомстве с этой… убитой? — начал было опять Раскольников, — «ну зачем я вставил кажется? — промелькнуло в нем
как молния. — Ну зачем я так беспокоюсь о том, что вставил это кажется?» — мелькнула в нем тотчас же другая мысль
как молния.
Соня беспрерывно сообщала, что он постоянно угрюм, несловоохотлив и даже почти нисколько не интересуется известиями, которые она ему сообщает каждый раз из получаемых ею писем; что он
спрашивает иногда о матери; и когда она, видя, что он уже предугадывает истину, сообщила ему, наконец, об ее смерти, то, к удивлению ее, даже и известие о смерти матери на него
как бы не очень сильно подействовало, по крайней мере, так показалось ей с наружного вида.
— А с ними-то что будет? — слабо
спросила Соня, страдальчески взглянув на него, но вместе с тем
как бы вовсе и не удивившись его предложению. Раскольников странно посмотрел на нее.
Когда я… кхе! когда я… кхе-кхе-кхе… о, треклятая жизнь! — вскрикнула она, отхаркивая мокроту и схватившись за грудь, — когда я… ах, когда на последнем бале… у предводителя… меня увидала княгиня Безземельная, — которая меня потом благословляла, когда я выходила за твоего папашу, Поля, — то тотчас
спросила: «Не та ли это милая девица, которая с шалью танцевала при выпуске?..» (Прореху-то зашить надо; вот взяла
бы иглу да сейчас
бы и заштопала,
как я тебя учила, а то завтра… кхе!.. завтра… кхе-кхе-кхе!.. пуще разо-рвет! — крикнула она надрываясь…)…
— А знаете что, —
спросил он вдруг, почти дерзко смотря на него и
как бы ощущая от своей дерзости наслаждение, — ведь это существует, кажется, такое юридическое правило, такой прием юридический — для всех возможных следователей — сперва начать издалека, с пустячков, или даже с серьезного, но только совсем постороннего, чтобы, так сказать, ободрить, или, лучше сказать, развлечь допрашиваемого, усыпить его осторожность, и потом вдруг, неожиданнейшим образом огорошить его в самое темя каким-нибудь самым роковым и опасным вопросом; так ли?
— Да ты что же! — крикнул вдруг Разумихин,
как бы опомнившись и сообразив, — да ведь красильщики мазали в самый день убийства, а ведь он за три дня там был? Ты что спрашиваешь-то?
Спросили бы,
как делали отцы?
Остапу и Андрию казалось чрезвычайно странным, что при них же приходила на Сечь гибель народа, и хоть
бы кто-нибудь
спросил: откуда эти люди, кто они и
как их зовут. Они приходили сюда,
как будто
бы возвращаясь в свой собственный дом, из которого только за час пред тем вышли. Пришедший являлся только к кошевому, [Кошевой — руководитель коша (стана), выбиравшийся ежегодно.] который обыкновенно говорил...
— А
как ты думал? Еще хорошо, если пораньше отделаюсь да успею хоть в Екатерингоф прокатиться… Да, я заехал
спросить: не поедешь ли ты на гулянье? Я
бы заехал…
— Да; ma tante уехала в Царское Село; звала меня с собой. Мы будем обедать почти одни: Марья Семеновна только придет; иначе
бы я не могла принять тебя. Сегодня ты не можешь объясниться.
Как это все скучно! Зато завтра… — прибавила она и улыбнулась. — А что, если б я сегодня уехала в Царское Село? —
спросила она шутливо.
«Да что же тут дерзкого? —
спросила она себя. — Ну, если он в самом деле чувствует, почему же не сказать?.. Однако
как же это, вдруг, едва познакомился… Этого никто другой ни за что не сказал
бы, увидя во второй, в третий раз женщину; да никто и не почувствовал
бы так скоро любви. Это только Обломов мог…»
Надо
бы взять костяной ножик, да его нет; можно, конечно,
спросить и столовый, но Обломов предпочел положить книгу на свое место и направиться к дивану; только что он оперся рукой в шитую подушку, чтоб половчей приладиться лечь,
как Захар вошел в комнату.
— Ну, скажи мне,
какую бы ты начертал себе жизнь? — продолжал
спрашивать Штольц.
Он забыл ту мрачную сферу, где долго жил, и отвык от ее удушливого воздуха. Тарантьев в одно мгновение сдернул его будто с неба опять в болото. Обломов мучительно
спрашивал себя: зачем пришел Тарантьев? надолго ли? — терзался предположением, что, пожалуй, он останется обедать и тогда нельзя будет отправиться к Ильинским.
Как бы спровадить его, хоть
бы это стоило некоторых издержек, — вот единственная мысль, которая занимала Обломова. Он молча и угрюмо ждал, что скажет Тарантьев.
— Что ж это такое? — вслух сказал он в забывчивости. — И — любовь тоже… любовь? А я думал, что она
как знойный полдень, повиснет над любящимися и ничто не двигается и не дохнет в ее атмосфере; и в любви нет покоя, и она движется все куда-то, вперед, вперед… «
как вся жизнь», говорит Штольц. И не родился еще Иисус Навин, который
бы сказал ей: «Стой и не движись!» Что ж будет завтра? — тревожно
спросил он себя и задумчиво, лениво пошел домой.
Как это можно? Да это смерть! А ведь было
бы так! Он
бы заболел. Он и не хотел разлуки, он
бы не перенес ее, пришел
бы умолять видеться. «Зачем же я писал письмо?» —
спросил он себя.
— Я не то
спрашиваю, — возразил литератор, — я хотел
бы знать:
как можно сделаться нищим, стать в это положение? Делается ли это внезапно или постепенно, искренне или фальшиво?..
Она знала, у кого
спросить об этих тревогах, и нашла
бы ответ, но
какой? Что, если это ропот бесплодного ума или, еще хуже, жажда не созданного для симпатии, неженского сердца! Боже! Она, его кумир — без сердца, с черствым, ничем не довольным умом! Что ж из нее выйдет? Ужели синий чулок!
Как она падет, когда откроются перед ним эти новые, небывалые, но, конечно, известные ему страдания!
Вронский в эти три месяца, которые он провел с Анной за границей, сходясь с новыми людьми, всегда задавал себе вопрос о том,
как это новое лицо посмотрит на его отношения к Анне, и большею частью встречал в мужчинах
какое должно понимание. Но если б его
спросили и
спросили тех, которые понимали «
как должно», в чем состояло это понимание, и он и они были
бы в большом затруднении.
Когда
бы, в
какую минуту ни
спросили бы ее, о чем она думала, она без ошибки могла ответить: об одном, о своем счастьи и о своем несчастьи.
— Поезд в три? —
спросил Немец, —
как бы не опоздать.
Левин слушал брата и решительно ничего не понимал и не хотел понимать. Он только боялся,
как бы брат не
спросил его такой вопрос, по которому будет видно, что он ничего не слышал.
Степан Аркадьич и княгиня были возмущены поступком Левина. И он сам чувствовал себя не только ridicule [смешным] в высшей степени, но и виноватым кругом и опозоренным; но, вспоминая то, что он и жена его перестрадали, он,
спрашивая себя,
как бы он поступил в другой раз, отвечал себе, что точно так же.
— А что же, правда, что этот Михайлов в такой бедности? —
спросил Вронский, думая, что ему,
как русскому меценату, несмотря на то, хороша ли или дурна его картина, надо
бы помочь художнику.
—
Как бы хорошо нам вместе съехаться у них! Ты когда поедешь? —
спросил Степан Аркадьич у Васеньки.
— О, прекрасно! Mariette говорит, что он был мил очень и… я должен тебя огорчить… не скучал о тебе, не так,
как твой муж. Но еще раз merci, мой друг, что подарила мне день. Наш милый самовар будет в восторге. (Самоваром он называл знаменитую графиню Лидию Ивановну, за то что она всегда и обо всем волновалась и горячилась.) Она о тебе
спрашивала. И знаешь, если я смею советовать, ты
бы съездила к ней нынче. Ведь у ней обо всем болит сердце. Теперь она, кроме всех своих хлопот, занята примирением Облонских.
Левин не замечал,
как проходило время. Если
бы спросили его, сколько времени он косил, он сказал
бы, что полчаса, — а уж время подошло к обеду. Заходя ряд, старик обратил внимание Левина на девочек и мальчиков, которые с разных сторон, чуть видные, по высокой траве и по дороге шли к косцам, неся оттягивавшие им ручонки узелки с хлебом и заткнутые тряпками кувшинчики с квасом.
Вронскому, бывшему при нем
как бы главным церемониймейстером, большого труда стоило распределять все предлагаемые принцу различными лицами русские удовольствия. Были и рысаки, и блины, и медвежьи охоты, и тройки, и Цыгане, и кутежи с русским битьем посуды. И принц с чрезвычайною легкостью усвоил себе русский дух, бил подносы с посудой, сажал на колени Цыганку и, казалось,
спрашивал: что же еще, или только в этом и состоит весь русский дух?
Константин Левин, если б у него
спросили, любит ли он народ, решительно не знал
бы,
как на это ответить.
Камердинер Вронского пришел
спросить расписку на телеграмму из Петербурга. Ничего не было особенного в получении Вронским депеши, но он,
как бы желая скрыть что-то от нее, сказал, что расписка в кабинете, и поспешно обратился к ней.
Обратный путь был так же весел,
как и путь туда. Весловский то пел, то вспоминал с наслаждением свои похождения у мужиков, угостивших его водкой и сказавших ему: «не обсудись»; то свои ночные похождения с орешками и дворовою девушкой и мужиком, который
спрашивал его, женат ли он, и, узнав, что он не женат, сказал ему: «А ты на чужих жен не зарься, а пуще всего домогайся,
как бы свою завести». Эти слова особенно смешили Весловского.
Анна Сергеевна
спросила, между прочим, Базарова, что он делал у Кирсановых. Он чуть было не рассказал ей о своей дуэли с Павлом Петровичем, но удержался при мысли,
как бы она не подумала, что он интересничает, и отвечал ей, что он все это время работал.
— Ну что, ну что? —
спрашивал он, подобострастно забегая то справа, то слева, — ведь я говорил вам: замечательная личность! Вот
каких бы нам женщин побольше. Она, в своем роде, высоконравственное явление.
Вот поглядел, поглядел на нее Гаврила, да и стал ее
спрашивать: «Чего ты, лесное зелье, плачешь?» А русалка-то
как взговорит ему: «Не креститься
бы тебе, говорит, человече, жить
бы тебе со мной на веселии до конца дней; а плачу я, убиваюсь оттого, что ты крестился; да не я одна убиваться буду: убивайся же и ты до конца дней».
Сперва они покалякали о том и сем, о завтрашних работах, о лошадях; но вдруг Федя обратился к Ильюше и,
как бы возобновляя прерванный разговор,
спросил его...
— «А потому, что я хотела
бы спросить у тебя, правда ли, говорят…» — «Что же говорят?» — «Правда ли, говорят, будто
бы я на барышню похожа?» — «
Какой вздор!