Неточные совпадения
Клим слышал, что она говорит,
как бы извиняясь или
спрашивая: так ли это? Гости соглашались с нею...
— Но, разумеется, это не так, — сказал Клим, надеясь, что она
спросит: «
Как же?» — и тогда он сумел
бы блеснуть пред нею, он уже знал, чем и
как блеснет. Но девушка молчала, задумчиво шагая, крепко кутая грудь платком; Клим не решился сказать ей то, что хотел.
Как во всех людях, Клим и в Алине хотел
бы найти что-либо искусственное, выдуманное. Иногда она
спрашивала его...
— Да? Легкомысленно? — задорно
спросила Алина. — А
как бы ты отнеслась к жениху, который все только рассказывает тебе о материализме, идеализме и прочих ужасах жизни? Клим, у тебя есть невеста?
Клим искоса взглянул на нее. Она сидела, напряженно выпрямясь, ее сухое лицо уныло сморщилось, — это лицо старухи. Глаза широко открыты, и она закусила губы,
как бы сдерживая крик боли. Клим был раздражен на нее, но какая-то частица жалости к себе самому перешла на эту женщину, он тихонько
спросил...
«Я
бы не посмел так,
как этот франт», — завистливо подумал Самгин и вызывающим тоном
спросил Туробоева...
—
Как вы понимаете это? — выпытывала она, и всегда оказывалось, что Клим понимает не так,
как следовало
бы, по ее мнению. Иногда она ставила вопросы
как будто в тоне упрека. Первый раз Клим почувствовал это, когда она
спросила...
Самгин видел, что Варвара сидит, точно гимназистка, влюбленная в учителя и с трепетом ожидающая, что вот сейчас он
спросит ее о чем-то, чего она не знает. Иногда,
как бы для того, чтоб смягчить учителя, она, сочувственно вздыхая, вставляла тихонько что-нибудь лестное для него.
А полковник, вытирая лысину и
как бы поймав его мысль, задумчиво
спросил...
— В пользу кого или чего? —
спросил он, соображая: под
каким бы предлогом отказаться от продажи билетов? Гогина, записывая что-то на листе бумаги, ответила...
Варвара указала глазами на крышу флигеля; там, над покрасневшей в лучах заката трубою, едва заметно курчавились какие-то серебряные струйки. Самгин сердился на себя за то, что не умеет отвлечь внимание в сторону от этой дурацкой трубы. И — не следовало
спрашивать о матери. Он вообще был недоволен собою, не узнавал себя и даже
как бы не верил себе. Мог ли он несколько месяцев тому назад представить, что для него окажется возможным и приятным такое чувство к Варваре, которое он испытывает сейчас?
Но, когда пришла Варвара и, взглянув на него, обеспокоенно
спросила: что с ним? — он, взяв ее за руку, усадил на диван и стал рассказывать в тоне шутливом,
как бы не о себе. Он даже привел несколько фраз своей речи, обычных фраз,
какие говорятся на студенческих митингах, но тотчас же смутился, замолчал.
— Вы не допускаете, что стреляли революционеры? —
спросил он, когда слуга принес вино и ушел. Туробоев, наполняя стаканы, ответил равнодушно и
как бы напоминая самому себе то, о чем говорит...
Спросил он, совершенно не веря возможности того, о чем
спрашивал, и вдруг инстинктивно стал вытаскивать руку, крепко прижатую Дроновым, но вытащить не мог, Дронов,
как бы не замечая его усилий, не освобождал руку.
«Возможно, что она и была любовницей Васильева», — подумал он и
спросил: — Ты, конечно, понимаешь,
как важно было
бы узнать, кто эта женщина?
И,
как всякий человек в темноте, Самгин с неприятной остротою ощущал свою реальность. Люди шли очень быстро, небольшими группами, и, должно быть, одни из них знали, куда они идут, другие шли,
как заплутавшиеся, — уже раза два Самгин заметил, что, свернув за угол в переулок, они тотчас возвращались назад. Он тоже невольно следовал их примеру. Его обогнала небольшая группа, человек пять; один из них курил, папироса вспыхивала часто,
как бы в такт шагам; женский голос
спросил тоном обиды...
Он стал перечислять боевые выступления рабочих в провинции, факты террора, схватки с черной сотней, взрывы аграрного движения; он говорил обо всем этом,
как бы напоминая себе самому, и тихонько постукивал кулаком по столу, ставя точки. Самгин хотел
спросить: к чему приведет все это? Но вдруг с полной ясностью почувствовал, что
спросил бы равнодушно, только по обязанности здравомыслящего человека. Каких-либо иных оснований для этого вопроса он не находил в себе.
—
Какого же дьявола стоим? —
спросил он, не шевелясь. — Живы — значит надо ехать дальше. Вы
бы сходили, узнали…
— Дети? — испуганно повторила Дуняша. — Вот уж не могу вообразить, что у меня — дети! Ужасно неловко было
бы мне с ними. Я очень хорошо помню,
какая была маленькой. Стыдно было
бы мне… про себя даже совсем нельзя рассказать детям, а они ведь
спросят!
— Ну? Что? —
спросила она и, махнув на него салфеткой, почти закричала: — Да сними ты очки! Они у тебя
как на душу надеты — право! Разглядываешь, усмехаешься… Смотри,
как бы над тобой не усмехнулись! Ты — хоть на сегодня спусти себя с цепочки. Завтра я уеду, когда еще встретимся, да и — встретимся ли? В Москве у тебя жена, там я тебе лишняя.
— Могу поверить, что ты любопытствуешь по нужде души… Но все же проще было
бы спросить прямо:
как веруешь?
Но вот он наклонился вниз,
как бы готовясь спрыгнуть с крыши, мрачно
спросил: — Меня? — и крикнул: — Клим Иванович, к вам пришли!
Говорил Макаров медленно и
как бы нехотя. Самгин искоса взглянул на его резко очерченный профиль. Не так давно этот человек только
спрашивал, допрашивал, а теперь вот решается объяснять, поучать. И красота его, в сущности, неприятна, пошловата.
«
Какой человек?» —
спросил себя Клим, но искать ответа не хотелось, а подозрительное его отношение к Бердникову исчезало. Самгин чувствовал себя необычно благодушно,
как бы отдыхая после длительного казуистического спора с назойливым противником по гражданскому процессу.
— Поругались с Бердниковым? — тоном старого знакомого
спросил он, усаживаясь в кресла, и, не ожидая ответа, заговорил,
как бы извиняясь: — Вышло так,
как будто я вас подвел. Но у меня дурацкое положение было: не познакомить вас с бандитом этим я — не мог, да притом, оказывается, он уже был у вас, чертов кум…
— Знал. Знаю. Студентом был в его кружке, потом он свел меня с рабочими. Отлично преподавал Маркса, а сам — фантаст. Впрочем, это не мешает ему быть с людями примитивным,
как топор. Вообще же парень для драки. — Пробормотав эту характеристику торопливо и
как бы устало, Попов высунулся из кресла, точно его что-то ударило по затылку, и
спросил...
— А я — ждал, что вы
спросите об этом, — откликнулся Тагильский, сунул руки в карманы брюк, поддернул их, шагнул к двери в столовую, прикрыл ее, сунул дымный окурок в землю кадки с фикусом. И, гуляя по комнате, выбрасывая коротенькие ноги смешно и важно,
как петух, он заговорил,
как бы читая документ...
— А ты будто не впутан? —
спросил Фроленков, усмехаясь. — Вот, Клим Иваныч, видели,
какой характерный мужичонка? Нет у него ни кола, ни двора, ничего ему не жалко, только
бы смутьянить! И ведь почти в каждом селе имеется один-два подобных, бездушных. Этот даже и в тюрьмах сиживал, и по этапам гоняли его, теперь обязан полицией безвыездно жить на родине. А он жить вовсе не умеет, только вредит. Беда деревне от эдаких.
— Кажется, ей жалко было меня, а мне — ее. Худые башмаки… У нее замечательно красивая ступня, пальчики эдакие аккуратные… каждый по-своему — молодец. И вся она — красивая, эх
как! Будь кокоткой — нажила
бы сотни тысяч, — неожиданно заключил он и даже сам, должно быть, удивился, —
как это он сказал такую дрянь? Он посмотрел на Самгина, открыв рот, но Клим Иванович, нахмурясь,
спросил...