Неточные совпадения
Латынь из моды вышла ныне:
Так,
если правду вам сказать,
Он знал довольно по-латыни,
Чтоб эпиграфы разбирать,
Потолковать об Ювенале,
В конце письма поставить vale,
Да помнил, хоть не без греха,
Из Энеиды два стиха.
Он рыться не имел охоты
В хронологической пыли
Бытописания земли;
Но дней минувших анекдоты,
От Ромула до наших дней,
Хранил он в памяти своей.
Если бы кто-нибудь другой обратился к нему с
таким предложением, он мог бы сказать: «Это вздор! пустяки!
—
Так если, ваше превосходительство, будете уже
так добры…
Если бы хоть кто-нибудь из тех людей, которые любят добро, да употребили бы столько усилий для него, как вы для добыванья своей копейки!.. да умели бы
так пожертвовать для добра и собственным самолюбием, и честолюбием, не жалея себя, как вы не жалели для добыванья своей копейки!..
«Нет, этого мы приятелю и понюхать не дадим», — сказал про себя Чичиков и потом объяснил, что
такого приятеля никак не найдется, что одни издержки по этому делу будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но что
если он уже действительно
так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но что это
такая безделица, о которой даже не стоит и говорить.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я не знаю, говорит, что мне делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего не знаю…»
Так вот происшествия! Но только
если бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
— То есть,
если бы он не
так со мной поступил; но он хочет, как я вижу, знаться судом. Пожалуй, посмотрим, кто выиграет. Хоть на плане и не
так ясно, но есть свидетели — старики еще живы и помнят.
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что это ты делаешь! Оставлять
так выгодно начатый карьер из-за того только, что попался начальник не того… Что ж это? Ведь
если на это глядеть, тогда и в службе никто бы не остался. Образумься, образумься. Еще есть время! Отринь гордость и самолюбье, поезжай и объяснись с ним!
Если его спросить прямо о чем-нибудь, он никогда не вспомнит, не приберет всего в голову и даже просто ответит, что не знает, а
если спросить о чем другом, тут-то он и приплетет его, и расскажет с
такими подробностями, которых и знать не захочешь.
— Ведь вот не сыщешь, а у меня был славный ликерчик,
если только не выпили! народ
такие воры! А вот разве не это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли, как в фуфайке. — Еще покойница делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было его забросила и даже не закупорила, каналья! Козявки и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повынул, и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.
У всякого стойло, хотя и отгороженное, но через перегородки можно было видеть и других лошадей,
так что,
если бы пришла кому-нибудь из них, даже самому дальнему, фантазия вдруг заржать, то можно было ему ответствовать тем же тот же час.
И трудолюбивая жизнь, удаленная от шума городов и тех обольщений, которые от праздности выдумал, позабывши труд, человек,
так сильно стала перед ним рисоваться, что он уже почти позабыл всю неприятность своего положения и, может быть, готов был даже возблагодарить провиденье за этот тяжелый <урок>,
если только выпустят его и отдадут хотя часть.
— Да
если вам свободно,
так поедем со мной, — сказал Чичиков и подумал про себя, глядя на Платонова: «А это было бы хорошо: тогда бы можно издержки пополам, а подчинку коляски отнести вовсе на его счет».
О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить;
если же говорил, то какими-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор его в
таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он не значащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и что, прибывши в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам.
— Ведь это, точно, странно, — сказал Платонов, — отчего это у нас
так, что
если не смотришь во все глаза за простым человеком, сделается и пьяницей и негодяем?
Если бы терзаемому палящей жаждой влил кто в засохнувшее горло струю ключевой воды, то он бы не оживился
так, как оживился бедный Чичиков.
Ну
если бы, положим, какой-нибудь писатель вздумал описывать всю эту сцену
так, как она есть?
— Да время-то было… Да вот и колесо тоже, Павел Иванович, шину нужно будет совсем перетянуть, потому что теперь дорога ухабиста, шибень [Шибень — выбоины.]
такой везде пошел… Да
если позволите доложить: перед у брички совсем расшатался,
так что она, может быть, и двух станций не сделает.
Иной, может быть, и не
так бы глубоко запустил руку,
если бы не вопрос, который, неизвестно почему, приходит сам собою: а что скажут дети?
— Да мне хочется, чтобы у тебя были собаки. Послушай,
если уж не хочешь собак,
так купи у меня шарманку, чудная шарманка; самому, как честный человек, обошлась в полторы тысячи: тебе отдаю за девятьсот рублей.
На вопрос, точно ли Чичиков имел намерение увезти губернаторскую дочку и правда ли, что он сам взялся помогать и участвовать в этом деле, Ноздрев отвечал, что помогал и что
если бы не он, то не вышло бы ничего, — тут он и спохватился было, видя, что солгал вовсе напрасно и мог
таким образом накликать на себя беду, но языка никак уже не мог придержать.
— Уж
если он и останется собакой,
так пусть же не от меня об этом узнают, пусть не я выдал его».
— Уж в последний раз, Константин Федорович.
Если вы не возьмете, то у меня никто не возьмет.
Так уж прикажите, батюшка, принять.
Он послал Селифана отыскивать ворота, что, без сомнения, продолжалось бы долго,
если бы на Руси не было вместо швейцаров лихих собак, которые доложили о нем
так звонко, что он поднес пальцы к ушам своим.
И труды, и старания, и бессонные ночи вознаграждались ему изобильно,
если дело наконец начинало перед ним объясняться, сокровенные причины обнаруживаться, и он чувствовал, что может передать его все в немногих словах, отчетливо и ясно,
так что всякому будет очевидно и понятно.
— Признаюсь, я тоже, — произнес Чичиков, — не могу понять,
если позволите
так заметить, не могу понять, как при
такой наружности, как ваша, скучать. Конечно, могут быть причины другие: недостача денег, притесненья от каких-нибудь злоумышленников, как есть иногда
такие, которые готовы покуситься даже на самую жизнь.
— Есть у меня, пожалуй, трехмиллионная тетушка, — сказал Хлобуев, — старушка богомольная: на церкви и монастыри дает, но помогать ближнему тугенька. А старушка очень замечательная. Прежних времен тетушка, на которую бы взглянуть стоило. У ней одних канареек сотни четыре. Моськи, и приживалки, и слуги, каких уж теперь нет. Меньшому из слуг будет лет шестьдесят, хоть она и зовет его: «Эй, малый!»
Если гость как-нибудь себя не
так поведет,
так она за обедом прикажет обнести его блюдом. И обнесут, право.
— Да за что же ты бранишь меня? Виноват разве я, что не играю? Продай мне душ одних,
если уж ты
такой человек, что дрожишь из-за этого вздору.
Да не покажется читателю странным, что обе дамы были не согласны между собою в том, что видели почти в одно и то же время. Есть, точно, на свете много
таких вещей, которые имеют уже
такое свойство:
если на них взглянет одна дама, они выйдут совершенно белые, а взглянет другая, выйдут красные, красные, как брусника.
Дело ходило по судам и поступило наконец в палату, где было сначала наедине рассуждено в
таком смысле:
так как неизвестно, кто из крестьян именно участвовал, а всех их много, Дробяжкин же человек мертвый, стало быть, ему немного в том проку,
если бы даже он и выиграл дело, а мужики были еще живы, стало быть, для них весьма важно решение в их пользу; то вследствие того решено было
так: что заседатель Дробяжкин был сам причиною, оказывая несправедливые притеснения мужикам Вшивой-спеси и Задирайлова-тож, а умер-де он, возвращаясь в санях, от апоплексического удара.
—
Если вы хотите, — подхватил сурово и отрывисто Костанжогло, еще полный нерасположенья духа, — разбогатеть скоро,
так вы никогда не разбогатеете;
если же хотите разбогатеть, не спрашивая о времени, то разбогатеете скоро.
Великий упрек был бы историку предлагаемых событий,
если бы он упустил сказать, что удовольствие одолело гостя после
таких слов, произнесенных Маниловым.
Они, сказать правду, боятся нового генерал-губернатора, чтобы из-за тебя чего-нибудь не вышло; а я насчет генерал-губернатора
такого мнения, что
если он подымет нос и заважничает, то с дворянством решительно ничего не сделает.
— Я все думаю о том, какой бы из вас был человек,
если бы
так же, и силою и терпеньем, да подвизались бы на добрый труд и для лучшей <цели>!
— Нет, Павел Иванович, — сказал он, — уж
если хотите знать умного человека,
так у нас, действительно, есть один, о котором, точно, можно сказать: «умный человек», которого я и подметки не стою.
И вот напечатают в газетах, что скончался, к прискорбию подчиненных и всего человечества, почтенный гражданин, редкий отец, примерный супруг, и много напишут всякой всячины; прибавят, пожалуй, что был сопровождаем плачем вдов и сирот; а ведь
если разобрать хорошенько дело,
так на поверку у тебя всего только и было, что густые брови».
Впрочем,
если слово из улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде всего читатели высшего общества: от них первых не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в
таком количестве, что и не захочешь, и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос и картавя, по-английски произнесут, как следует птице, и даже физиономию сделают птичью, и даже посмеются над тем, кто не сумеет сделать птичьей физиономии; а вот только русским ничем не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
Чем кто ближе с ним сходился, тому он скорее всех насаливал: распускал небылицу, глупее которой трудно выдумать, расстроивал свадьбу, торговую сделку и вовсе не почитал себя вашим неприятелем; напротив,
если случай приводил его опять встретиться с вами, он обходился вновь по-дружески и даже говорил: «Ведь ты
такой подлец, никогда ко мне не заедешь».
— Всему есть границы, — сказал Чичиков с чувством достоинства. —
Если хочешь пощеголять подобными речами,
так ступай в казармы, — и потом присовокупил: — Не хочешь подарить,
так продай.
— Не поверю, почтеннейший, извините, не поверю.
Если б это были тысячи, еще бы
так, но миллионы… извините, не поверю.
В угольной из этих лавочек, или, лучше, в окне, помещался сбитенщик с самоваром из красной меди и лицом
так же красным, как самовар,
так что издали можно бы подумать, что на окне стояло два самовара,
если б один самовар не был с черною как смоль бородою.
— Послушайте, любезные, — сказал он, — я очень хорошо знаю, что все дела по крепостям, в какую бы ни было цену, находятся в одном месте, а потому прошу вас показать нам стол, а
если вы не знаете, что у вас делается,
так мы спросим у других.
Если бы в темной комнате вдруг вспыхнула прозрачная картина, освещенная сзади лампою, она бы не поразила
так, как эта сиявшая жизнью фигурка, которая точно предстала затем, чтобы осветить комнату.
И весьма часто, сидя на диване, вдруг, совершенно неизвестно из каких причин, один, оставивши свою трубку, а другая работу,
если только она держалась на ту пору в руках, они напечатлевали друг другу
такой томный и длинный поцелуй, что в продолжение его можно бы легко выкурить маленькую соломенную сигарку.
Нужно заметить, что у некоторых дам, — я говорю у некоторых, это не то, что у всех, — есть маленькая слабость:
если они заметят у себя что-нибудь особенно хорошее, лоб ли, рот ли, руки ли, то уже думают, что лучшая часть лица их
так первая и бросится всем в глаза и все вдруг заговорят в один голос: «Посмотрите, посмотрите, какой у ней прекрасный греческий нос!» или: «Какой правильный, очаровательный лоб!» У которой же хороши плечи, та уверена заранее, что все молодые люди будут совершенно восхищены и то и дело станут повторять в то время, когда она будет проходить мимо: «Ах, какие чудесные у этой плечи», — а на лицо, волосы, нос, лоб даже не взглянут,
если же и взглянут, то как на что-то постороннее.
Это, по-видимому, незначительное обстоятельство совершенно преклонило хозяина к удовлетворению Чичикова. Как, в самом деле, отказать
такому гостю, который столько ласк оказал его малютке и великодушно поплатился за то собственным фраком? Леницын думал
так: «Почему ж, в самом деле, не исполнить его просьбы,
если уж
такое его желание?» [Окончание главы в рукописи отсутствует.]………………………………………………
— Мошенник! — сказал Собакевич очень хладнокровно, — продаст, обманет, еще и пообедает с вами! Я их знаю всех: это всё мошенники, весь город там
такой: мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет. Все христопродавцы. Один там только и есть порядочный человек: прокурор; да и тот,
если сказать правду, свинья.
И, показав
такое отеческое чувство, он оставлял Мокия Кифовича продолжать богатырские свои подвиги, а сам обращался вновь к любимому предмету, задав себе вдруг какой-нибудь подобный вопрос: «Ну а
если бы слон родился в яйце, ведь скорлупа, чай, сильно бы толста была, пушкой не прошибешь; нужно какое-нибудь новое огнестрельное орудие выдумать».
Манилов был совершенно растроган. Оба приятеля долго жали друг другу руку и долго смотрели молча один другому в глаза, в которых видны были навернувшиеся слезы. Манилов никак не хотел выпустить руки нашего героя и продолжал жать ее
так горячо, что тот уже не знал, как ее выручить. Наконец, выдернувши ее потихоньку, он сказал, что не худо бы купчую совершить поскорее и хорошо бы,
если бы он сам понаведался в город. Потом взял шляпу и стал откланиваться.
Но мы стали говорить довольно громко, позабыв, что герой наш, спавший во все время рассказа его повести, уже проснулся и легко может услышать
так часто повторяемую свою фамилию. Он же человек обидчивый и недоволен,
если о нем изъясняются неуважительно. Читателю сполагоря, рассердится ли на него Чичиков или нет, но что до автора, то он ни в каком случае не должен ссориться с своим героем: еще не мало пути и дороги придется им пройти вдвоем рука в руку; две большие части впереди — это не безделица.