— Нет, — отвечал Коршун, — я не к тому вел речь. Уж
если такая моя доля, чтобы в Слободе голову положить, так нечего оставаться. Видно, мне так на роду написано. А вот к чему я речь вел. Знаешь ли, атаман, на Волге село Богородицкое?
Неточные совпадения
Так-де чинить неповадно!» Этот горячий поступок разрушил в один миг успех прежних переговоров, и не миновать бы Серебряному опалы,
если бы, к счастью его, не пришло в тот же день от Москвы повеление не заключать мира, а возобновить войну.
Но мягко и определительно изогнутый рот выражал честную, ничем не поколебимую твердость, а улыбка — беспритязательное, почти детское добродушие,
так что иной, пожалуй, почел бы его ограниченным,
если бы благородство, дышащее в каждой черте его, не ручалось, что он всегда постигнет сердцем, чего, может быть, и не сумеет объяснить себе умом.
— Да, боярин, кабы не ты, то висеть бы мне вместо их! А все-таки послушай мово слова, отпусти их; жалеть не будешь, как приедешь на Москву. Там, боярин, не то, что прежде, не те времена! Кабы всех их перевешать, я бы не прочь, зачем бы не повесить! А то и без этих довольно их на Руси останется; а тут еще человек десять ихних ускакало;
так если этот дьявол, Хомяк, не воротится на Москву, они не на кого другого, а прямо на тебя покажут!
— Не тебе, боярин, а нам помнить услуги. Да вряд ли мы когда и встретимся. А
если бы привел бог,
так не забудь, что русский человек добро помнит и что мы всегда тебе верные холопи!
— Батюшка, умилосердись! что ж мне делать, старику? Что увижу, то и скажу; что после случится, в том один бог властен! А
если твоя княжеская милость меня казнить собирается,
так лучше я и дела не начну!
— Изволь, боярыня, коли твоя
такая воля, спою; только ты после не пеняй на меня,
если неравно тебе сгрустнется! Нуте ж, подруженьки, подтягивайте!
А уж
если казнить кого,
так вели меня казнить, не давай я, дурак, напиваться сыну допьяна!
Так, глядя на зелень, на небо, на весь божий мир, Максим пел о горемычной своей доле, о золотой волюшке, о матери сырой дуброве. Он приказывал коню нести себя в чужедальнюю сторону, что без ветру сушит, без морозу знобит. Он поручал ветру отдать поклон матери. Он начинал с первого предмета, попадавшегося на глаза, и высказывал все, что приходило ему на ум; но голос говорил более слов, а
если бы кто услышал эту песню, запала б она тому в душу и часто, в минуту грусти, приходила бы на память…
А
если полюбит он тебя,
так, пожалуй, и сам от опричнины отвратится.
Он посмотрел на князя и понял, что его пыльные доспехи, одежда, изорванная колючим кустарником, и встревоженное выражение лица испугали вратницу. В самом деле черты Никиты Романовича
так изменились, что сам Михеич не узнал бы его,
если бы не приехал с ним вместе.
—
Если б я подождала тебя, — прошептала она, — у меня недостало бы силы… ты не пустил бы меня… довольно и
так греха на мне, Никита Романыч…
Вправду ли Иоанн не ведал о смерти Серебряного или притворился, что не ведает, чтоб этим показать, как мало он дорожит теми, кто не ищет его милости, бог весть!
Если же в самом деле он только теперь узнал о его участи, то пожалел ли о нем или нет, это также трудно решить; только на лице Иоанна не написалось сожаления. Он, по-видимому, остался
так же равнодушен, как и до полученного им ответа.
— Это уж, конечно, не мне решать, а, во-первых, вам,
если такое требование Петра Петровича вас не обижает, а во-вторых — Дуне, если она тоже не обижается. А я сделаю, как вам лучше, — прибавил он сухо.
Неточные совпадения
Латынь из моды вышла ныне: //
Так,
если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Если бы кто-нибудь другой обратился к нему с
таким предложением, он мог бы сказать: «Это вздор! пустяки!
—
Так если, ваше превосходительство, будете уже
так добры…
Если бы хоть кто-нибудь из тех людей, которые любят добро, да употребили бы столько усилий для него, как вы для добыванья своей копейки!.. да умели бы
так пожертвовать для добра и собственным самолюбием, и честолюбием, не жалея себя, как вы не жалели для добыванья своей копейки!..
«Нет, этого мы приятелю и понюхать не дадим», — сказал про себя Чичиков и потом объяснил, что
такого приятеля никак не найдется, что одни издержки по этому делу будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но что
если он уже действительно
так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но что это
такая безделица, о которой даже не стоит и говорить.