Неточные совпадения
Поверьте: моего стыда
Вы не узнали б никогда,
Когда б надежду я имела
Хоть редко, хоть в неделю
разВ деревне нашей видеть вас,
Чтоб только слышать ваши речи,
Вам слово молвить, и потом
Всё думать, думать об
одномИ день и ночь до новой встречи.
Счастлив писатель, который мимо характеров скучных, противных, поражающих и печальною своею действительностью, приближается к характерам, являющим высокое достоинство человека, который из великого омута ежедневно вращающихся образов избрал
одни немногие исключения, который не изменял ни
разу возвышенного строя своей лиры, не ниспускался с вершины своей к бедным, ничтожным своим собратьям, и, не касаясь земли,
весь повергался и в свои далеко отторгнутые от нее и возвеличенные образы.
Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий
раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу; те же картины во
всю стену, писанные масляными красками, — словом,
все то же, что и везде; только и разницы, что на
одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал.
Заслышали с вышины знакомую песню, дружно и
разом напрягли медные груди и, почти не тронув копытами земли, превратились в
одни вытянутые линии, летящие по воздуху, и мчится
вся вдохновенная Богом!..
Несмотря, однако ж, на такую размолвку, гость и хозяин поужинали вместе, хотя на этот
раз не стояло на столе никаких вин с затейливыми именами. Торчала
одна только бутылка с каким-то кипрским, которое было то, что называют кислятина во
всех отношениях. После ужина Ноздрев сказал Чичикову, отведя его в боковую комнату, где была приготовлена для него постель...
— К чему же вам задаточек? Вы получите в городе за
одним разом все деньги.
Такой злодей; хоть бы в сердце ударил — ну, так уж и быть,
одним разом все бы кончил, а то в спину… самый разбойничий удар!
Сердце мое облилось кровью; пополз я по густой траве вдоль по оврагу, — смотрю: лес кончился, несколько казаков выезжает из него на поляну, и вот выскакивает прямо к ним мой Карагёз:
все кинулись за ним с криком; долго, долго они за ним гонялись, особенно
один раза два чуть-чуть не накинул ему на шею аркана; я задрожал, опустил глаза и начал молиться.
— Ура! — закричал Разумихин, — теперь стойте, здесь есть
одна квартира, в этом же доме, от тех же хозяев. Она особая, отдельная, с этими нумерами не сообщается, и меблированная, цена умеренная, три горенки. Вот на первый
раз и займите. Часы я вам завтра заложу и принесу деньги, а там
все уладится. А главное, можете
все трое вместе жить, и Родя с вами… Да куда ж ты, Родя?
–…Не верю! Не могу верить! — повторял озадаченный Разумихин, стараясь
всеми силами опровергнуть доводы Раскольникова. Они подходили уже к нумерам Бакалеева, где Пульхерия Александровна и Дуня давно поджидали их. Разумихин поминутно останавливался дорогою в жару разговора, смущенный и взволнованный уже тем
одним, что они в первый
раз заговорили об этом ясно.
Но нет! нет!
все сие втуне, и нечего говорить! нечего говорить!.. ибо и не
один уже
раз бывало желаемое и не
один уже
раз жалели меня, но… такова уже черта моя, а я прирожденный скот!
Он шел, смотря кругом рассеянно и злобно.
Все мысли его кружились теперь около
одного какого-то главного пункта, — и он сам чувствовал, что это действительно такой главный пункт и есть и что теперь, именно теперь, он остался
один на
один с этим главным пунктом, — и что это даже в первый
раз после этих двух месяцев.
Когда он ходил в университет, то обыкновенно, — чаще
всего, возвращаясь домой, — случалось ему, может быть,
раз сто, останавливаться именно на этом же самом месте, пристально вглядываться в эту действительно великолепную панораму и каждый
раз почти удивляться
одному неясному и неразрешимому своему впечатлению.
Я как только в первый
раз увидела тебя тогда, вечером, помнишь, как мы только что приехали сюда, то
все по твоему взгляду
одному угадала, так сердце у меня тогда и дрогнуло, а сегодня, как отворила тебе, взглянула, ну, думаю, видно, пришел час роковой.
Так, были какие-то мысли или обрывки мыслей, какие-то представления, без порядка и связи, — лица людей, виденных им еще в детстве или встреченных где-нибудь
один только
раз и об которых он никогда бы и не вспомнил; колокольня В—й церкви; биллиард в
одном трактире и какой-то офицер у биллиарда, запах сигар в какой-то подвальной табачной лавочке, распивочная, черная лестница, совсем темная,
вся залитая помоями и засыпанная яичными скорлупами, а откуда-то доносится воскресный звон колоколов…
Ты, конечно, прав, говоря, что это не ново и похоже на
все, что мы тысячу
раз читали и слышали; но что действительно оригинально во
всем этом, — и действительно принадлежит
одному тебе, к моему ужасу, — это то, что все-таки кровь по совести разрешаешь, и, извини меня, с таким фанатизмом даже…
…Он бежит подле лошадки, он забегает вперед, он видит, как ее секут по глазам, по самым глазам! Он плачет. Сердце в нем поднимается, слезы текут.
Один из секущих задевает его по лицу; он не чувствует, он ломает свои руки, кричит, бросается к седому старику с седою бородой, который качает головой и осуждает
все это.
Одна баба берет его за руку и хочет увесть; но он вырывается и опять бежит к лошадке. Та уже при последних усилиях, но еще
раз начинает лягаться.
— Бросила! — с удивлением проговорил Свидригайлов и глубоко перевел дух. Что-то как бы
разом отошло у него от сердца, и, может быть, не
одна тягость смертного страха; да вряд ли он и ощущал его в эту минуту. Это было избавление от другого, более скорбного и мрачного чувства, которого бы он и сам не мог во
всей силе определить.
Катерина Ивановна встала со стула и строго, по-видимому спокойным голосом (хотя
вся бледная и с глубоко подымавшеюся грудью), заметила ей, что если она хоть только
один еще
раз осмелится «сопоставить на
одну доску своего дрянного фатеришку с ее папенькой, то она, Катерина Ивановна, сорвет с нее чепчик и растопчет его ногами».
Он не знал, да и не думал о том, куда идти; он знал
одно: «что
все это надо кончить сегодня же, за
один раз, сейчас же; что домой он иначе не воротится, потому что не хочет так жить».
Хлыст я употребил, во
все наши семь лет,
всего только два
раза (если не считать еще
одного третьего случая, весьма, впрочем, двусмысленного): в первый
раз — два месяца спустя после нашего брака, тотчас же по приезде в деревню, и вот теперешний последний случай.
Не явилась тоже и
одна тонная дама с своею «перезрелою девой», дочерью, которые хотя и проживали
всего только недели с две в нумерах у Амалии Ивановны, но несколько уже
раз жаловались на шум и крик, подымавшийся из комнаты Мармеладовых, особенно когда покойник возвращался пьяный домой, о чем, конечно, стало уже известно Катерине Ивановне, через Амалию же Ивановну, когда та, бранясь с Катериной Ивановной и грозясь прогнать
всю семью, кричала во
все горло, что они беспокоят «благородных жильцов, которых ноги не стоят».
Это ночное мытье производилось самою Катериной Ивановной, собственноручно, по крайней мере два
раза в неделю, а иногда и чаще, ибо дошли до того, что переменного белья уже совсем почти не было, и было у каждого члена семейства по
одному только экземпляру, а Катерина Ивановна не могла выносить нечистоты и лучше соглашалась мучить себя по ночам и не по силам, когда
все спят, чтоб успеть к утру просушить мокрое белье на протянутой веревке и подать чистое, чем видеть грязь в доме.
Отсюда прямо, что если общество устроить нормально, то
разом и
все преступления исчезнут, так как не для чего будет протестовать, и
все в
один миг станут праведными.
Переведя дух и прижав рукой стукавшее сердце, тут же нащупав и оправив еще
раз топор, он стал осторожно и тихо подниматься на лестницу, поминутно прислушиваясь. Но и лестница на ту пору стояла совсем пустая;
все двери были заперты; никого-то не встретилось. Во втором этаже
одна пустая квартира была, правда, растворена настежь, и в ней работали маляры, но те и не поглядели. Он постоял, подумал и пошел дальше. «Конечно, было бы лучше, если б их здесь совсем не было, но… над ними еще два этажа».
— Штука в том: я задал себе
один раз такой вопрос: что, если бы, например, на моем месте случился Наполеон и не было бы у него, чтобы карьеру начать, ни Тулона, ни Египта, ни перехода через Монблан, а была бы вместо
всех этих красивых и монументальных вещей просто-запросто
одна какая-нибудь смешная старушонка, легистраторша, которую еще вдобавок надо убить, чтоб из сундука у ней деньги стащить (для карьеры-то, понимаешь?), ну, так решился ли бы он на это, если бы другого выхода не было?
А Миколка намахивается в другой
раз, и другой удар со
всего размаху ложится на спину несчастной клячи. Она
вся оседает
всем задом, но вспрыгивает и дергает, дергает из
всех последних сил в разные стороны, чтобы вывезти; но со
всех сторон принимают ее в шесть кнутов, а оглобля снова вздымается и падает в третий
раз, потом в четвертый, мерно, с размаха. Миколка в бешенстве, что не может с
одного удара убить.
Ушли
все на минуту, мы с нею как есть
одни остались, вдруг бросается мне на шею (сама в первый
раз), обнимает меня обеими ручонками, целует и клянется, что она будет мне послушною, верною и доброю женой, что она сделает меня счастливым, что она употребит
всю жизнь, всякую минуту своей жизни,
всем,
всем пожертвует, а за
все это желает иметь от меня только
одно мое уважение и более мне, говорит, «ничего, ничего не надо, никаких подарков!» Согласитесь сами, что выслушать подобное признание наедине от такого шестнадцатилетнего ангельчика с краскою девичьего стыда и со слезинками энтузиазма в глазах, — согласитесь сами, оно довольно заманчиво.
Раскольников взял газету и мельком взглянул на свою статью. Как ни противоречило это его положению и состоянию, но он ощутил то странное и язвительно-сладкое чувство, какое испытывает автор, в первый
раз видящий себя напечатанным, к тому же и двадцать три года сказались. Это продолжалось
одно мгновение. Прочитав несколько строк, он нахмурился, и страшная тоска сжала его сердце.
Вся его душевная борьба последних месяцев напомнилась ему
разом. С отвращением и досадой отбросил он статью на стол.
— Вот, посмотрите сюда, в эту вторую большую комнату. Заметьте эту дверь, она заперта на ключ. Возле дверей стоит стул,
всего один стул в обеих комнатах. Это я принес из своей квартиры, чтоб удобнее слушать. Вот там сейчас за дверью стоит стол Софьи Семеновны; там она сидела и разговаривала с Родионом Романычем. А я здесь подслушивал, сидя на стуле, два вечера сряду, оба
раза часа по два, — и, уж конечно, мог узнать что-нибудь, как вы думаете?
Зови меня вандалом:
Я это имя заслужил.
Людьми пустыми дорожил!
Сам бредил целый век обедом или балом!
Об детях забывал! обманывал жену!
Играл! проигрывал! в опеку взят указом!
Танцо́вщицу держал! и не
одну:
Трех
разом!
Пил мертвую! не спал ночей по девяти!
Всё отвергал: законы! совесть! веру!
Да за
одним уже
разом выпьем и за Сечь, чтобы долго она стояла на погибель
всему бусурменству, чтобы с каждым годом выходили из нее молодцы
один одного лучше,
один одного краше.
Тарас видел, как смутны стали козацкие ряды и как уныние, неприличное храброму, стало тихо обнимать козацкие головы, но молчал: он хотел дать время
всему, чтобы пообыклись они и к унынью, наведенному прощаньем с товарищами, а между тем в тишине готовился
разом и вдруг разбудить их
всех, гикнувши по-казацки, чтобы вновь и с большею силой, чем прежде, воротилась бодрость каждому в душу, на что способна
одна только славянская порода — широкая, могучая порода перед другими, что море перед мелководными реками.
Один молодой полковник, живая, горячая кровь, родной брат прекрасной полячки, обворожившей бедного Андрия, не подумал долго и бросился со
всех сил с конем за козаками: перевернулся три
раза в воздухе с конем своим и прямо грянулся на острые утесы.
Ни
разу не растерявшись и не смутившись ни от какого случая, с хладнокровием, почти неестественным для двадцатидвухлетнего, он в
один миг мог вымерять
всю опасность и
все положение дела, тут же мог найти средство, как уклониться от нее, но уклониться с тем, чтобы потом верней преодолеть ее.
Завидев то с бокового куреня, Степан Гуска пустился ему навпереймы, с арканом в руке,
всю пригнувши голову к лошадиной шее, и, улучивши время, с
одного раза накинул аркан ему на шею.
Итак, выпьем, товарищи,
разом выпьем поперед
всего за святую православную веру: чтобы пришло наконец такое время, чтобы по
всему свету разошлась и везде была бы
одна святая вера, и
все, сколько ни есть бусурменов,
все бы сделались христианами!
Тут вспомнил он, что вчера кошевой попрекал кашеваров за то, что сварили за
один раз всю гречневую муку на саламату, тогда как бы ее стало на добрых три
раза.
Все смолкло.
Одни кузнечики взапуски трещали сильнее. Из земли поднялись белые пары и разостлались по лугу и по реке. Река тоже присмирела; немного погодя и в ней вдруг кто-то плеснул еще в последний
раз, и она стала неподвижна.
Первенствующую роль в доме играла супруга братца, Ирина Пантелеевна, то есть она предоставляла себе право вставать поздно, пить три
раза кофе, переменять три
раза платье в день и наблюдать только
одно по хозяйству, чтоб ее юбки были накрахмалены как можно крепче. Более она ни во что не входила, и Агафья Матвеевна по-прежнему была живым маятником в доме: она смотрела за кухней и столом, поила
весь дом чаем и кофе, обшивала
всех, смотрела за бельем, за детьми, за Акулиной и за дворником.
Сколько соображений —
все для Обломова! Сколько
раз загорались два пятна у ней на щеках! Сколько
раз она тронет то тот, то другой клавиш, чтоб узнать, не слишком ли высоко настроено фортепьяно, или переложит ноты с
одного места на другое! И вдруг нет его! Что это значит?
Предметы теряли свою форму;
все сливалось сначала в серую, потом в темную массу. Пение птиц постепенно ослабевало; вскоре они совсем замолкли, кроме
одной какой-то упрямой, которая, будто наперекор
всем, среди общей тишины,
одна монотонно чирикала с промежутками, но
все реже и реже, и та, наконец, свистнула слабо, незвучно, в последний
раз, встрепенулась, слегка пошевелив листья вокруг себя… и заснула.
И только эта догадка озарила ее, Анисья летела уже на извозчике за доктором, а хозяйка обложила голову ему льдом и
разом вытащила из заветного шкафчика
все спирты, примочки —
все, что навык и наслышка указывали ей употребить в дело. Даже Захар успел в это время надеть
один сапог и так, об
одном сапоге, ухаживал вместе с доктором, хозяйкой и Анисьей около барина.
Но когда однажды он понес поднос с чашками и стаканами, разбил два стакана и начал, по обыкновению, ругаться и хотел бросить на пол и
весь поднос, она взяла поднос у него из рук, поставила другие стаканы, еще сахарницу, хлеб и так уставила
все, что ни
одна чашка не шевельнулась, и потом показала ему, как взять поднос
одной рукой, как плотно придержать другой, потом два
раза прошла по комнате, вертя подносом направо и налево, и ни
одна ложечка не пошевелилась на нем, Захару вдруг ясно стало, что Анисья умнее его!
Тетка быстро обернулась, и
все трое заговорили
разом. Он упрекал, что они не написали к нему; они оправдывались. Они приехали
всего третий день и везде ищут его. На
одной квартире сказали им, что он уехал в Лион, и они не знали, что делать.
Чтоб кончить
все это
разом, ей оставалось
одно: заметив признаки рождающейся любви в Штольце, не дать ей пищи и хода и уехать поскорей. Но она уже потеряла время: это случилось давно, притом надо было ей предвидеть, что чувство разыграется у него в страсть; да это и не Обломов: от него никуда не уедешь.
Они у прежнего помещика были на оброке, он их посадил на пашню; отнял у них
всю землю, скотину
всю у них купил по цене, какую сам определил, заставил работать
всю неделю на себя, а дабы они не умирали с голоду, то кормил их на господском дворе, и то по
одному разу в день, а иным давал из милости месячину.
Господа актеры особенно должны обратить внимание на последнюю сцену. Последнее произнесенное слово должно произвесть электрическое потрясение на
всех разом, вдруг.
Вся группа должна переменить положение в
один миг ока. Звук изумления должен вырваться у
всех женщин
разом, как будто из
одной груди. От несоблюдения сих замечаний может исчезнуть
весь эффект.
— Я на это тебе только
одно скажу: трудно поверить, чтобы человек, который, несмотря на свои шестьдесят лет, зиму и лето ходит босой и, не снимая, носит под платьем вериги в два пуда весом и который не
раз отказывался от предложений жить спокойно и на
всем готовом, — трудно поверить, чтобы такой человек
все это делал только из лени.
Смутное сознание той ясности, в которую были приведены его дела, смутное воспоминание о дружбе и лести Серпуховского, считавшего его нужным человеком, и, главное, ожидание свидания —
всё соединялось в общее впечатление радостного чувства жизни. Чувство это было так сильно, что он невольно улыбался. Он спустил ноги, заложил
одну на колено другой и, взяв ее в руку, ощупал упругую икру ноги, зашибленной вчера при падении, и, откинувшись назад, вздохнул несколько
раз всею грудью.