Начались маскарады. В прошлом году я ездила с Софи,
всего один раз, в купеческий клуб. Мне хотелось видеть Голицынский дом. Удивительно, как это нынче… tout tombe [все в упадке (фр.).]. Прелестный отель, почти дворец, и какие-нибудь гостинодворцы закурили и заплевали его…
— Да! Я вот что хотела вам сказать. Положим даже, что в этот маскарад я себя вела неглупо. Но ведь это
всего один раз. Нельзя же все изучать разных Clémences. Несколько дней в неделю идет у меня на пляс. Вы сами знаете: что там отыщешь нового? Все те же кавалеры, те же барыни, les mêmes cancans et la même vanité [те же сплетни и та же суета (фр.).]. Хоть бы я была Бог знает какая умница, — из них ничего нового не выжмешь.
Неточные совпадения
Федор Христианыч — действительно честный человек. Я к нему чувствую какое-то, как бы это выразиться, благоговение. Да и не
одна я. Последний
раз, как я была в деревне,
весь уезд мне уши прожужжал:"Ваш немец — клад". И как он привязан к нашему семейству! Ему две тысячи рублей предлагали, да какое две тысячи? Двадцать пять процентов давали на другом заводе — нейдет.
Религия! Но сестра Елены и
все эти спириты так благочестием и пропахли. Они только и говорят о божественном. Стало быть, можно помирить
одно с другим. Уж так и быть, я еще
раз отдам себя на съедение блаженной, чтоб она мне
все это растолковала.
— Опять-таки не так, Марья Михайловна. Моя философия остается
одна и та же. Основ я не разрушаю. Ни семейства, ни общества не могут обойтись без того, чтоб не пели им"Исайя, ликуй". Но я повторю еще
раз и буду вам тысячу
раз повторять, что есть такие условия, в которых замужество для женщины есть величайшее из
всех безобразий.
Капочка приводит меня
все в большее восхищение! Собрались мы опять во едину от суббот. На этот
раз не было уж никаких ожиданий и смущений. Всякий знал свою роль. Я теперь получила ключ и явилась
одна, раньше сочинителя. Сейчас же я отправилась в келью к Капитолине Николаевне. Она тоже приехала раньше своего beau brun. Просто трогательно видеть, как мы с ней целуемся.
Так добродетельно, что добродетельнее и придумать нельзя! Если бы мы в наших платьях начали принимать классические позы (Капочка мне объяснила, что так называется, когда они на
одном месте выламывают себе руки и ноги), то вышло бы в мильон
раз неприличнее. А тут
все прикрыто… кроме, разумеется, ног.
— Да как же, помилуй! Ведь, чтобы узнать, надо прийти не
раз, а если в
один раз захочешь
все обсмотреть, так надо посидеть часа два. Надо сочинить какую-нибудь историю про себя.
Сколько
раз говорил я себе:"перемените обстановку Бюлье, представьте себе, что это обыкновенный светский салон, и каждая оригинальная девочка нашла бы себе место: сухая и сморщенная Nanna была бы нервная и капризная барынька, берущая эксцентричностью туалетов, Esther — еврейка, вышедшая из цветочного промысла, была бы крикливая, задорная чиновница, всегда скромно одетая, Amélie превратилась бы в девицу с английскими вкусами, толстая Berthe считалась бы cune gaillarde du faubourg Saint-Germain", хвастливая и более
всех развращенная Henriette была бы
одна из тех светских женщин, у которых под сладкой улыбкой сидят
все семь смертных грехов.
Одной картинкой,
одной даровитой повестью затрагивалось и объяснялось то, чего теперь уже не объяснишь и не затронешь иначе, как с подготовкой и с дарованием в десять
раз больше, чем было его у
всех этих людей.
Музыку я понимаю только в опере, да и то, чтобы действие шло быстро. Не знаю, полюблю ли я ее когда-нибудь? Может быть, вышло это от того, что у меня самой нет никаких музыкальных дарований, а сажали меня за фортепьяно с восьми лет, и сделалось оно мне противно до отвращения. Десять лет я играла. И в эти десять лет, вытвердивши
все эти этюды разных Мошелесов и Крамеров, ни
одна гувернантка ни
разу не задала мне определить"ясно и точно", что такое стол.
Я прожила две недели. Он приходил несколько
раз, но его не принимали. Я хотела быть совершенно
одна.
Все я перебрала в себе. Не оставила ни
одного уголка ни в голове, ни в сердце, ни в привязанностях, ни в воспоминаниях. Запершись, просидела я над своими тетрадями. Вот тут я записала целиком. Можно еще обманывать себя, когда память вам изменяет, когда вы объясните ваше прошедшее так, как вам в эту минуту хочется.
— Где сыщешь другую этакую, — говорил Обломов, — и еще второпях? Квартира сухая, теплая; в доме смирно: обокрали
всего один раз! Вон потолок, кажется, и непрочен: штукатурка совсем отстала, — а все не валится.
Неточные совпадения
Поверьте: моего стыда // Вы не узнали б никогда, // Когда б надежду я имела // Хоть редко, хоть в неделю
раз // В деревне нашей видеть вас, // Чтоб только слышать ваши речи, // Вам слово молвить, и потом //
Всё думать, думать об
одном // И день и ночь до новой встречи.
Счастлив писатель, который мимо характеров скучных, противных, поражающих и печальною своею действительностью, приближается к характерам, являющим высокое достоинство человека, который из великого омута ежедневно вращающихся образов избрал
одни немногие исключения, который не изменял ни
разу возвышенного строя своей лиры, не ниспускался с вершины своей к бедным, ничтожным своим собратьям, и, не касаясь земли,
весь повергался и в свои далеко отторгнутые от нее и возвеличенные образы.
Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий
раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу; те же картины во
всю стену, писанные масляными красками, — словом,
все то же, что и везде; только и разницы, что на
одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал.
Заслышали с вышины знакомую песню, дружно и
разом напрягли медные груди и, почти не тронув копытами земли, превратились в
одни вытянутые линии, летящие по воздуху, и мчится
вся вдохновенная Богом!..
Несмотря, однако ж, на такую размолвку, гость и хозяин поужинали вместе, хотя на этот
раз не стояло на столе никаких вин с затейливыми именами. Торчала
одна только бутылка с каким-то кипрским, которое было то, что называют кислятина во
всех отношениях. После ужина Ноздрев сказал Чичикову, отведя его в боковую комнату, где была приготовлена для него постель: