Началось дело. Сидение в карцере длилось больше двух недель. Допрашивали, делали очные ставки, добивались того, чтобы он, кроме Зверева, — тот уже попался по истории с Виттихом, — выдал еще участников заговора, грозили ему, если он не укажет на них, водворить его на родину и заставить волостной суд наказать его розгами, как наказывают взрослых мужиков. Но он отрезал им
всего один раз...
Неточные совпадения
Забор садика женщин шел вдоль межи и неглубокого рва. По ту сторону начиналась запашка.
Раз он приложился глазом к щели… Стоял яркий знойный день. Солнце так и обливало
весь четырехугольник садика. Только там не было ни
одного деревца. Впоследствии он узнал, что женщины выдергивали деревца с корнями. Начальство побилось-побилось, да так и бросило.
Купоны нигде почти не были отрезаны, кроме серий. Стали они считать, считала она, а мать только тяжело переводила дух и повторяла изредка: «Ну, ну!» Перечли два
раза. Она
все записала на бумажку. Вышло, без купонов, тридцать
одна тысяча триста рублей.
— Чудесное есть местечко… около Свиблова. На лодке можно спуститься по Яузе… Берега-то
все в зелени. Мне
один человек уступит свою дачку… Ему как
раз надо ехать на несколько недель в Землю Войска Донского.
В груди у него не было порыва —
одного, прямого и радостного. И она это тут только почуяла. — Ты знаешь, как я с тобой прожила год! Добивалась я твоей женой быть? Мечтала об этом? Намекала хоть
раз во
весь год?
С отъезда Серафимы они еще ни
разу не говорили об «истории». Теркин избегал такого объяснения, не хотел волновать ее, боялся и еще чего-то. Он должен был бы повиниться ей во
всем, сказать, что с приезда ее охладел к Серафиме. А если доведет себя еще до
одного признания? Какого? Он не мог ответить прямо. С каждым часом она ему дороже, — он это чувствовал… И говорить с ней о Серафиме делалось
все противнее.
Еще
раз прошелся он по ней из
одного угла до другого. К нему наискось от амвона медленно двигалась старушка, скорее барыня, чем простого звания, в шляпе и мантилье, с желтым лицом, собранным в комочек. Шла она, — точно впала в благочестивую думу или собиралась класть земные поклоны, — к нему боком, и как только поравнялась — беззвучно и ловко повернулась
всем лицом и, не меняя ущемленной дворянской мины, проговорила сдержанно и вполголоса...
Давно он там не был, больше пяти лет. В последний
раз — выправлял свои документы: метрическое свидетельство и увольнительный акт из крестьянского сословия. Тогда во
всем селе было
всего два постоялых двора почище, куда въезжали купцы на больших базарах, чиновники и помещики. Трактиров несколько, простых, с грязцой. В
одном, помнится ему, водился порядочный повар.
Базарная улица
вся полна деревянных амбаров и лавок, с навесами и галерейками. Тесно построены они, — так тесно, что, случись пожар,
все бы «выдрало» в каких-нибудь два-три часа. Кладенец и горел не
один раз. И ряды эти самые стоят не больше тридцати лет после пожара, который «отмахал» половину села. Тогда-то и пошла еще горшая свара из-за торговых мест, где и покойный Иван Прокофьич Теркин
всего горячее ратовал за общественное дело и нажил себе лютых врагов, сославших его на поселение.
Повально воруют везде: в банях, опеках, земских управах, где только можно, без стыда и удержу. Как
раз он — из губернского города, где собирается крупный скандал: в банке проворовались господа директора, доверенные люди целой губернии — и паника растет;
все кинулись вынимать свои вклады. У кого есть еще что спускать, бессмысленно и так же бесстыдно расхищают, как этот Низовьев, стареющий женолюбец, у которого Париж не оставит под конец жизни ни
одной десятины леса.
Ее губы чуть-чуть приложились к виску Теркина, и она еще быстрее, чем в первый
раз, выбежала на аллею. Щеки горели огнем; в груди тоже жгло, но приятно, точно от бокала шампанского. В голове
все как-то прыгало. Она не могла задержать ни
одной определенной мысли.
— Где сыщешь другую этакую, — говорил Обломов, — и еще второпях? Квартира сухая, теплая; в доме смирно: обокрали
всего один раз! Вон потолок, кажется, и непрочен: штукатурка совсем отстала, — а все не валится.
Неточные совпадения
Поверьте: моего стыда // Вы не узнали б никогда, // Когда б надежду я имела // Хоть редко, хоть в неделю
раз // В деревне нашей видеть вас, // Чтоб только слышать ваши речи, // Вам слово молвить, и потом //
Всё думать, думать об
одном // И день и ночь до новой встречи.
Счастлив писатель, который мимо характеров скучных, противных, поражающих и печальною своею действительностью, приближается к характерам, являющим высокое достоинство человека, который из великого омута ежедневно вращающихся образов избрал
одни немногие исключения, который не изменял ни
разу возвышенного строя своей лиры, не ниспускался с вершины своей к бедным, ничтожным своим собратьям, и, не касаясь земли,
весь повергался и в свои далеко отторгнутые от нее и возвеличенные образы.
Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий
раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу; те же картины во
всю стену, писанные масляными красками, — словом,
все то же, что и везде; только и разницы, что на
одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал.
Заслышали с вышины знакомую песню, дружно и
разом напрягли медные груди и, почти не тронув копытами земли, превратились в
одни вытянутые линии, летящие по воздуху, и мчится
вся вдохновенная Богом!..
Несмотря, однако ж, на такую размолвку, гость и хозяин поужинали вместе, хотя на этот
раз не стояло на столе никаких вин с затейливыми именами. Торчала
одна только бутылка с каким-то кипрским, которое было то, что называют кислятина во
всех отношениях. После ужина Ноздрев сказал Чичикову, отведя его в боковую комнату, где была приготовлена для него постель: