Неточные совпадения
Ее сомнения смущают:
«Пойду ль вперед, пойду ль назад?..
Его здесь
нет. Меня не знают…
Взгляну на дом, на этот сад».
И вот с холма Татьяна сходит,
Едва дыша; кругом обводит
Недоуменья полный взор…
И входит на пустынный двор.
К ней, лая, кинулись собаки.
На крик испуганный ея
Ребят дворовая семья
Сбежалась шумно. Не без драки
Мальчишки разогнали псов,
Взяв барышню под свой покров.
Стихи на случай сохранились;
Я их имею;
вот они:
«Куда, куда вы удалились,
Весны моей златые дни?
Что день грядущий мне готовит?
Его мой взор напрасно ловит,
В глубокой мгле таится он.
Нет нужды; прав судьбы закон.
Паду ли я, стрелой пронзенный,
Иль мимо пролетит она,
Всё благо: бдения
и сна
Приходит час определенный;
Благословен
и день забот,
Благословен
и тьмы приход!
А он не едет; он заране
Писать ко прадедам готов
О скорой встрече; а Татьяне
И дела
нет (их пол таков);
А он упрям, отстать не хочет,
Еще надеется, хлопочет;
Смелей здорового, больной
Княгине слабою рукой
Он пишет страстное посланье.
Хоть толку мало вообще
Он в письмах видел не вотще;
Но, знать, сердечное страданье
Уже пришло ему невмочь.
Вот вам письмо его точь-в-точь.
Нет, поминутно видеть вас,
Повсюду следовать за вами,
Улыбку уст, движенье глаз
Ловить влюбленными глазами,
Внимать вам долго, понимать
Душой все ваше совершенство,
Пред вами в муках замирать,
Бледнеть
и гаснуть…
вот блаженство!
Опомнилась, глядит Татьяна:
Медведя
нет; она в сенях;
За дверью крик
и звон стакана,
Как на больших похоронах;
Не видя тут ни капли толку,
Глядит она тихонько в щелку,
И что же видит?.. за столом
Сидят чудовища кругом:
Один в рогах, с собачьей мордой,
Другой с петушьей головой,
Здесь ведьма с козьей бородой,
Тут остов чопорный
и гордый,
Там карла с хвостиком, а
вотПолу-журавль
и полу-кот.
И долго, будто сквозь тумана,
Она глядела им вослед…
И вот одна, одна Татьяна!
Увы! подруга стольких лет,
Ее голубка молодая,
Ее наперсница родная,
Судьбою вдаль занесена,
С ней навсегда разлучена.
Как тень она без цели бродит,
То смотрит в опустелый сад…
Нигде, ни в чем ей
нет отрад,
И облегченья не находит
Она подавленным слезам,
И сердце рвется пополам.
—
Нет, не повалю, — отвечал Собакевич, — покойник был меня покрепче, —
и, вздохнувши, продолжал: —
Нет, теперь не те люди;
вот хоть
и моя жизнь, что за жизнь? так как-то себе…
—
Нет, вы не так приняли дело: шипучего мы сами поставим, — сказал председатель, — это наша обязанность, наш долг. Вы у нас гость: нам должно угощать. Знаете ли что, господа! Покамест что, а мы
вот как сделаем: отправимтесь-ка все, так как есть, к полицеймейстеру; он у нас чудотворец: ему стоит только мигнуть, проходя мимо рыбного ряда или погреба, так мы, знаете ли, так закусим! да при этой оказии
и в вистишку.
—
Нет, Павел Иванович! как вы себе хотите, это выходит избу только выхолаживать: на порог, да
и назад!
нет, вы проведите время с нами!
Вот мы вас женим: не правда ли, Иван Григорьевич, женим его?
— Почтеннейший, я так был занят, что, ей-ей,
нет времени. — Он поглядел по сторонам, как бы от объясненья улизнуть,
и увидел входящего в лавку Муразова. — Афанасий Васильевич! Ах, боже мой! — сказал Чичиков. —
Вот приятное столкновение!
И вот лавчонка твоя запустела,
и ты пошел попивать да валяться по улицам, приговаривая: «
Нет, плохо на свете!
— Направо, — сказал мужик. — Это будет тебе дорога в Маниловку; а Заманиловки никакой
нет. Она зовется так, то есть ее прозвание Маниловка, а Заманиловки тут вовсе
нет. Там прямо на горе увидишь дом, каменный, в два этажа, господский дом, в котором, то есть, живет сам господин.
Вот это тебе
и есть Маниловка, а Заманиловки совсем
нет никакой здесь
и не было.
И пишет суд: препроводить тебя из Царевококшайска в тюрьму такого-то города, а тот суд пишет опять: препроводить тебя в какой-нибудь Весьегонск,
и ты переезжаешь себе из тюрьмы в тюрьму
и говоришь, осматривая новое обиталище: „
Нет,
вот весьегонская тюрьма будет почище: там хоть
и в бабки, так есть место, да
и общества больше!“ Абакум Фыров! ты, брат, что? где, в каких местах шатаешься?
Губернаторша произнесла несколько ласковым
и лукавым голосом с приятным потряхиванием головы: «А, Павел Иванович, так
вот как вы!..» В точности не могу передать слов губернаторши, но было сказано что-то исполненное большой любезности, в том духе, в котором изъясняются дамы
и кавалеры в повестях наших светских писателей, охотников описывать гостиные
и похвалиться знанием высшего тона, в духе того, что «неужели овладели так вашим сердцем, что в нем
нет более ни места, ни самого тесного уголка для безжалостно позабытых вами».
Что занимаюсь философией да иной раз
нет времени, так уж я
и не отец? ан
вот нет же, отец! отец, черт их побери, отец!
— Куда? куда? — воскликнул хозяин, проснувшись
и выпуча на них глаза. —
Нет, государи,
и колеса приказано снять с вашей коляски, а ваш жеребец, Платон Михайлыч, отсюда теперь за пятнадцать верст.
Нет,
вот вы сегодня переночуйте, а завтра после раннего обеда
и поезжайте себе.
— Жена — хлопотать! — продолжал Чичиков. — Ну, что ж может какая-нибудь неопытная молодая женщина? Спасибо, что случились добрые люди, которые посоветовали пойти на мировую. Отделался он двумя тысячами да угостительным обедом.
И на обеде, когда все уже развеселились,
и он также,
вот и говорят они ему: «Не стыдно ли тебе так поступить с нами? Ты все бы хотел нас видеть прибранными, да выбритыми, да во фраках.
Нет, ты полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит».
Параша говорит: „вице-губернаторша“, а я говорю: „ну
вот, опять приехала дура надоедать“,
и уж хотела сказать, что меня
нет дома…»
Дело устроено было
вот как: как только приходил проситель
и засовывал руку в карман, с тем чтобы вытащить оттуда известные рекомендательные письма за подписью князя Хованского, как выражаются у нас на Руси: «
Нет,
нет, — говорил он с улыбкой, удерживая его руки, — вы думаете, что я…
нет,
нет.
Бог их знает какого
нет еще!
и жесткий,
и мягкий,
и даже совсем томный, или, как иные говорят, в неге, или без неги, но пуще, нежели в неге — так
вот зацепит за сердце, да
и поведет по всей душе, как будто смычком.
В других домах рассказывалось это несколько иначе: что у Чичикова
нет вовсе никакой жены, но что он, как человек тонкий
и действующий наверняка, предпринял, с тем чтобы получить руку дочери, начать дело с матери
и имел с нею сердечную тайную связь,
и что потом сделал декларацию насчет руки дочери; но мать, испугавшись, чтобы не совершилось преступление, противное религии,
и чувствуя в душе угрызение совести, отказала наотрез,
и что
вот потому Чичиков решился на похищение.
Но управляющий сказал: «Где же вы его сыщете? разве у себя в носу?» Но председатель сказал: «
Нет, не в носу, а в здешнем же уезде, именно: Петр Петрович Самойлов:
вот управитель, какой нужен для мужиков Чичикова!» Многие сильно входили в положение Чичикова,
и трудность переселения такого огромного количества крестьян их чрезвычайно устрашала; стали сильно опасаться, чтобы не произошло даже бунта между таким беспокойным народом, каковы крестьяне Чичикова.
Вот уже
и мостовая кончилась,
и шлагбаум,
и город назади,
и ничего
нет,
и опять в дороге.
Как-то в жарком разговоре, а может быть, несколько
и выпивши, Чичиков назвал другого чиновника поповичем, а тот, хотя действительно был попович, неизвестно почему обиделся жестоко
и ответил ему тут же сильно
и необыкновенно резко, именно
вот как: «
Нет, врешь, я статский советник, а не попович, а
вот ты так попович!»
И потом еще прибавил ему в пику для большей досады: «Да
вот, мол, что!» Хотя он отбрил таким образом его кругом, обратив на него им же приданное название,
и хотя выражение «
вот, мол, что!» могло быть сильно, но, недовольный сим, он послал еще на него тайный донос.
— Лжешь, ничего не будет! Зови людей! Ты знал, что я болен,
и раздражить меня хотел, до бешенства, чтоб я себя выдал,
вот твоя цель!
Нет, ты фактов подавай! Я все понял! У тебя фактов
нет, у тебя одни только дрянные, ничтожные догадки, заметовские!.. Ты знал мой характер, до исступления меня довести хотел, а потом
и огорошить вдруг попами да депутатами [Депутаты — здесь: понятые.]… Ты их ждешь? а? Чего ждешь? Где? Подавай!
—
Нет, вы, я вижу, не верите-с, думаете все, что я вам шуточки невинные подвожу, — подхватил Порфирий, все более
и более веселея
и беспрерывно хихикая от удовольствия
и опять начиная кружить по комнате, — оно, конечно, вы правы-с; у меня
и фигура уж так самим богом устроена, что только комические мысли в других возбуждает; буффон-с; [Буффон — шут (фр. bouffon).] но я вам
вот что скажу
и опять повторю-с, что вы, батюшка, Родион Романович, уж извините меня, старика, человек еще молодой-с, так сказать, первой молодости, а потому выше всего ум человеческий цените, по примеру всей молодежи.
— Я бы
вот как сделал: я бы взял деньги
и вещи
и, как ушел бы оттуда, тотчас, не заходя никуда, пошел бы куда-нибудь, где место глухое
и только заборы одни,
и почти
нет никого, — огород какой-нибудь или в этом роде.
Буду
вот твои сочинения читать, буду про тебя слышать ото всех, а нет-нет —
и сам зайдешь проведать, чего ж лучше?
— Как, разве я не рассказывал? Аль
нет? Да бишь я тебе только начало рассказывал…
вот, про убийство старухи-то закладчицы, чиновницы… ну, тут
и красильщик теперь замешался…
— Ах
нет, Петр Петрович, мы были очень обескуражены, — с особой интонацией поспешила заявить Пульхерия Александровна, —
и если б сам бог, кажется, не послал нам вчера Дмитрия Прокофьича, то мы просто бы так
и пропали.
Вот они, Дмитрий Прокофьич Разумихин, — прибавила она, рекомендуя его Лужину.
«Этому тоже надо Лазаря петь, — думал он, бледнея
и с постукивающим сердцем, —
и натуральнее петь. Натуральнее всего ничего бы не петь. Усиленно ничего не петь!
Нет! усиленно было бы опять ненатурально… Ну, да там как обернется… посмотрим… сейчас… хорошо иль не хорошо, что я иду? Бабочка сама на свечку летит. Сердце стучит,
вот что нехорошо!..»
Смотрится на себя в зеркало, любуется,
и никаких-то, никаких-то у ней платьев
нет, никаких-то вещей,
вот уж сколько лет!
— Ну,
вот и ты! — начала она, запинаясь от радости. — Не сердись на меня, Родя, что я тебя так глупо встречаю, со слезами: это я смеюсь, а не плачу. Ты думаешь, я плачу?
Нет, это я радуюсь, а уж у меня глупая привычка такая: слезы текут. Это у меня со смерти твоего отца, от всего плачу. Садись, голубчик, устал, должно быть, вижу. Ах, как ты испачкался.
—
Нет, не видал, да
и квартиры такой, отпертой, что-то не заметил… а
вот в четвертом этаже (он уже вполне овладел ловушкой
и торжествовал) — так помню, что чиновник один переезжал из квартиры… напротив Алены Ивановны… помню… это я ясно помню… солдаты диван какой-то выносили
и меня к стене прижали… а красильщиков —
нет, не помню, чтобы красильщики были… да
и квартиры отпертой нигде, кажется, не было.
„А слышал, говорю, что
вот то
и то, в тот самый вечер
и в том часу, по той лестнице, произошло?“ — „
Нет, говорит, не слыхал“, — а сам слушает, глаза вытараща,
и побелел он вдруг, ровно мел.
— Из странности.
Нет,
вот что я тебе скажу. Я бы эту проклятую старуху убил
и ограбил,
и уверяю тебя, что без всякого зазору совести, — с жаром прибавил студент.
Вошли, тебя
нет;
вот здесь она
и сидела.
Но у них
нет факта, ни одного, — все мираж, все о двух концах, одна идея летучая —
вот они
и стараются наглостью сбить.
—
Вот ты теперь говоришь
и ораторствуешь, а скажи ты мне: убьешь ты сам старуху или
нет?
Нет,
и это не то: «показание даю, а вы снимаете» —
вот как!
— Да я не про то, не про то (хоть я, впрочем, кое-что
и слышал),
нет, я про то, что вы
вот всё охаете да охаете!
—
Вот то-то
и есть, что
нет! — прервал Разумихин.
—
Нет, это не так, маменька. Вы не вгляделись, вы все плакали. Он очень расстроен от большой болезни, —
вот всему
и причина.
Нет-с, а так, в виде факта, примерчик осмелюсь представить, — так
вот считай я, например, того, другого, третьего за преступника, ну зачем, спрошу, буду я его раньше срока беспокоить, хотя бы я
и улики против него имел-с?
— А чего такого? На здоровье! Куда спешить? На свидание, что ли? Все время теперь наше. Я уж часа три тебя жду; раза два заходил, ты спал. К Зосимову два раза наведывался:
нет дома, да
и только! Да ничего, придет!.. По своим делишкам тоже отлучался. Я ведь сегодня переехал, совсем переехал, с дядей. У меня ведь теперь дядя… Ну да к черту, за дело!.. Давай сюда узел, Настенька.
Вот мы сейчас… А как, брат, себя чувствуешь?
— Это пусть, а все-таки вытащим! — крикнул Разумихин, стукнув кулаком по столу. — Ведь тут что всего обиднее? Ведь не то, что они врут; вранье всегда простить можно; вранье дело милое, потому что к правде ведет.
Нет, то досадно, что врут, да еще собственному вранью поклоняются. Я Порфирия уважаю, но… Ведь что их, например, перво-наперво с толку сбило? Дверь была заперта, а пришли с дворником — отперта: ну, значит, Кох да Пестряков
и убили!
Вот ведь их логика.
—
Нет, вы
вот что сообразите, — закричал он, — назад тому полчаса мы друг друга еще
и не видывали, считаемся врагами, между нами нерешенное дело есть; мы дело-то бросили
и эвона в какую литературу заехали! Ну, не правду я сказал, что мы одного поля ягоды?
— Предчувствие у меня такое, Дуня. Ну, веришь иль
нет, как вошла она, я в ту же минуту
и подумала, что тут-то
вот главное-то
и сидит…
—
Нет, ведь
нет? На, возьми
вот этот, кипарисный. У меня другой остался, медный, Лизаветин. Мы с Лизаветой крестами поменялись, она мне свой крест, а я ей свой образок дала. Я теперь Лизаветин стану носить, а этот тебе. Возьми… ведь мой! Ведь мой! — упрашивала она. — Вместе ведь страдать пойдем, вместе
и крест понесем!..
Ну поцелуйте же, не ждали? говорите!
Что ж, ради?
Нет? В лицо мне посмотрите.
Удивлены?
и только?
вот прием!
Как будто не прошло недели;
Как будто бы вчера вдвоем
Мы мочи
нет друг другу надоели;
Ни на́волос любви! куда как хороши!
И между тем, не вспомнюсь, без души,
Я сорок пять часов, глаз мигом не прищуря,
Верст больше седьмисот пронесся, — ветер, буря;
И растерялся весь,
и падал сколько раз —
И вот за подвиги награда!