Неточные совпадения
Городничий. Тем лучше: молодого скорее пронюхаешь. Беда, если старый черт, а молодой весь наверху.
Вы,
господа, приготовляйтесь по своей части, а я отправлюсь сам или вот хоть
с Петром Ивановичем, приватно, для прогулки, наведаться, не терпят ли проезжающие неприятностей. Эй, Свистунов!
Хлестаков. Вздор — отдохнуть. Извольте, я готов отдохнуть. Завтрак у
вас,
господа, хорош… Я доволен, я доволен. (
С декламацией.)Лабардан! лабардан! (Входит в боковую комнату, за ним городничий.)
Городничий. Ах, боже мой,
вы всё
с своими глупыми расспросами! не дадите ни слова поговорить о деле. Ну что, друг, как твой
барин?.. строг? любит этак распекать или нет?
Городничий. Я пригласил
вас,
господа,
с тем, чтобы сообщить
вам пренеприятное известие: к нам едет ревизор.
Осип. «Еще, говорит, и к городничему пойду; третью неделю
барин денег не плотит. Вы-де
с барином, говорит, мошенники, и
барин твой — плут. Мы-де, говорит, этаких шерамыжников и подлецов видали».
Аммос Федорович (строит всех полукружием).Ради бога,
господа, скорее в кружок, да побольше порядку! Бог
с ним: и во дворец ездит, и государственный совет распекает! Стройтесь на военную ногу, непременно на военную ногу!
Вы, Петр Иванович, забегите
с этой стороны, а
вы, Петр Иванович, станьте вот тут.
А я
с ножом: «Да полно
вам!»
Уж как
Господь помиловал,
Что я не закричал?
Г-жа Простакова (к Милону). А, мой батюшка!
Господин офицер! Я
вас теперь искала по всей деревне; мужа
с ног сбила, чтоб принести
вам, батюшка, нижайшее благодарение за добрую команду.
— Слыхал,
господа головотяпы! — усмехнулся князь («и таково ласково усмехнулся, словно солнышко просияло!» — замечает летописец), — весьма слыхал! И о том знаю, как
вы рака
с колокольным звоном встречали — довольно знаю! Об одном не знаю, зачем же ко мне-то
вы пожаловали?
— Поэтому для обрусения инородцев есть одно средство — выводить как можно больше детей. Вот мы
с братом хуже всех действуем. А
вы,
господа женатые люди, в особенности
вы, Степан Аркадьич, действуете вполне патриотически; у
вас сколько? — обратился он, ласково улыбаясь хозяину и подставляя ему крошечную рюмочку.
В то время как они говорили, толпа хлынула мимо них к обеденному столу. Они тоже подвинулись и услыхали громкий голос одного
господина, который
с бокалом в руке говорил речь добровольцам. «Послужить за веру, за человечество, за братьев наших, — всё возвышая голос, говорил
господин. — На великое дело благословляет
вас матушка Москва. Живио!» громко и слезно заключил он.
— Не радуйся, однако. Я как-то вступил
с нею в разговор у колодца, случайно; третье слово ее было: «Кто этот
господин, у которого такой неприятный тяжелый взгляд? он был
с вами, тогда…» Она покраснела и не хотела назвать дня, вспомнив свою милую выходку. «
Вам не нужно сказывать дня, — отвечал я ей, — он вечно будет мне памятен…» Мой друг, Печорин! я тебя не поздравляю; ты у нее на дурном замечании… А, право, жаль! потому что Мери очень мила!..
—
Господа, я
вас прошу не трогаться
с места! — сказал Вулич, приставив дуло пистолета ко лбу. Все будто окаменели.
— Константин Федорович! Платон Михайлович! — вскрикнул он. — Отцы родные! вот одолжили приездом! Дайте протереть глаза! Я уж, право, думал, что ко мне никто не заедет. Всяк бегает меня, как чумы: думает — попрошу взаймы. Ох, трудно, трудно, Константин Федорович! Вижу — сам всему виной! Что делать? свинья свиньей зажил. Извините,
господа, что принимаю
вас в таком наряде: сапоги, как видите,
с дырами. Да чем
вас потчевать, скажите?
Собакевич, оставив без всякого внимания все эти мелочи, пристроился к осетру, и, покамест те пили, разговаривали и ели, он в четверть часа
с небольшим доехал его всего, так что когда полицеймейстер вспомнил было о нем и, сказавши: «А каково
вам,
господа, покажется вот это произведенье природы?» — подошел было к нему
с вилкою вместе
с другими, то увидел, что от произведенья природы оставался всего один хвост; а Собакевич пришипился так, как будто и не он, и, подошедши к тарелке, которая была подальше прочих, тыкал вилкою в какую-то сушеную маленькую рыбку.
В возок боярский их впрягают,
Готовят завтрак повара,
Горой кибитки нагружают,
Бранятся бабы, кучера.
На кляче тощей и косматой
Сидит форейтор бородатый,
Сбежалась челядь у ворот
Прощаться
с барами. И вот
Уселись, и возок почтенный,
Скользя, ползет за ворота.
«Простите, мирные места!
Прости, приют уединенный!
Увижу ль
вас?..» И слез ручей
У Тани льется из очей.
— Успокойтесь, маменька, — отвечала Дуня, снимая
с себя шляпку и мантильку, — нам сам бог послал этого
господина, хоть он и прямо
с какой-то попойки. На него можно положиться, уверяю
вас. И все, что он уже сделал для брата…
— Позвольте,
господа, позвольте; не теснитесь, дайте пройти! — говорил он, пробираясь сквозь толпу, — и сделайте одолжение, не угрожайте; уверяю
вас, что ничего не будет, ничего не сделаете, не робкого десятка-с, а, напротив,
вы же,
господа, ответите, что насилием прикрыли уголовное дело.
— Нечего и говорить, что
вы храбрая девушка. Ей-богу, я думал, что
вы попросите
господина Разумихина сопровождать
вас сюда. Но его ни
с вами, ни кругом
вас не было, я таки смотрел: это отважно, хотели, значит, пощадить Родиона Романыча. Впрочем, в
вас все божественно… Что же касается до вашего брата, то что я
вам скажу?
Вы сейчас его видели сами. Каков?
— А я об
вас еще от покойника тогда же слышала… Только не знала тогда еще вашей фамилии, да и он сам не знал… А теперь пришла… и как узнала вчера вашу фамилию… то и спросила сегодня: тут
господин Раскольников где живет?.. И не знала, что
вы тоже от жильцов живете… Прощайте-с… Я Катерине Ивановне…
Знаете ли
вы, Дунечка, что Сонечкин жребий ничем не сквернее жребия
с господином Лужиным?
— Да ведь я
вам и сам, Андрей Семенович, давеча сказал, что съезжаю, когда
вы еще меня удерживали; теперь же прибавлю только, что
вы дурак-с. Желаю
вам вылечить ваш ум и ваши подслепые глаза. Позвольте же, господа-с!
— Я, милый
барин, всегда
с вами рада буду часы разделить, а теперь вот как-то совести при
вас не соберу. Подарите мне, приятный кавалер, шесть копеек на выпивку!
Это мы устроили
с тем, чтобы
вас взволновать, потому мы нарочно и пустили слух, чтоб он
вам проговаривался, а
господин Разумихин такой человек, что негодования не выдержит.
— Али вот насчет
господина Разумихина, насчет того то есть, от себя ли он вчера приходил говорить или
с вашего наущения? Да
вам именно должно бы говорить, что от себя приходил, и скрыть, что
с вашего наущения! А ведь вот
вы не скрываете же!
Вы именно упираете на то, что
с вашего наущения!
Господа,
вы сейчас восхищались талантом Ларисы Дмитриевны. Ваши похвалы — для нее не новость;
с детства она окружена поклонниками, которые восхваляют ее в глаза при каждом удобном случае. Да-с, талантов у нее действительно много. Но не за них я хочу похвалить ее. Главное, неоцененное достоинство Ларисы Дмитриевны то,
господа… то,
господа…
Иван. Это я оченно верю-с. Коли спросить чего угодно, мы подадим; знавши Сергея Сергеича и Василья Данилыча, какие они
господа, мы обязаны для
вас кредит сделать-с; а игра денег требует-с.
Карандышев. Я,
господа… (Оглядывает комнату.) Где ж они? Уехали? Вот это учтиво, нечего сказать! Ну, да тем лучше! Однако когда ж они успели? И
вы, пожалуй, уедете! Нет, уж вы-то
с Ларисой Дмитриевной погодите! Обиделись? — понимаю. Ну, и прекрасно. И мы останемся в тесном семейном кругу… А где же Лариса Дмитриевна? (У двери направо.) Тетенька, у
вас Лариса Дмитриевна?
Карандышев. А те
господа, которые обедали у меня
с вами вместе?
А я,
господа, и позабыл познакомить
вас с моим другом.
— Государи мои! должен я
вам объявить, что
с моей стороны я совершенно
с мнением
господина прапорщика согласен: ибо мнение сие основано на всех правилах здравой тактики, которая всегда почти наступательные движения оборонительным предпочитает.
— Это, батюшка, земля стоит на трех рыбах, — успокоительно,
с патриархально-добродушною певучестью объяснял мужик, — а против нашего, то есть, миру, известно, господская воля; потому
вы наши отцы. А чем строже
барин взыщет, тем милее мужику.
— В кои-то веки разик можно, — пробормотал старик. — Впрочем, я
вас,
господа, отыскал не
с тем, чтобы говорить
вам комплименты; но
с тем, чтобы, во-первых, доложить
вам, что мы скоро обедать будем; а во-вторых, мне хотелось предварить тебя, Евгений… Ты умный человек, ты знаешь людей, и женщин знаешь, и, следовательно, извинишь… Твоя матушка молебен отслужить хотела по случаю твоего приезда. Ты не воображай, что я зову тебя присутствовать на этом молебне: уж он кончен; но отец Алексей…
—
Вы меня удивляете,
господа, — промолвила Одинцова, — но мы еще
с вами потолкуем. А теперь, я слышу, тетушка идет чай пить; мы должны пощадить ее уши.
— A вот и дождались, сударыня, — подхватил Василий Иванович. — Танюшка, — обратился он к босоногой девочке лет тринадцати, в ярко-красном ситцевом платье, пугливо выглядывавшей из-за двери, — принеси барыне стакан воды — на подносе, слышишь?.. а
вас,
господа, — прибавил он
с какою-то старомодною игривостью, — позвольте попросить в кабинет к отставному ветерану.
—
С кем
вы это стояли? — спросила она его, — когда
господин Ситников подвел
вас ко мне?
Да вспомните, наконец,
господа сильные, что
вас всего четыре человека
с половиною, а тех — миллионы, которые не позволят
вам попирать ногами свои священнейшие верования, которые раздавят
вас!
— Нет, нет! — воскликнул
с внезапным порывом Павел Петрович, — я не хочу верить, что
вы,
господа, точно знаете русский народ, что
вы представители его потребностей, его стремлений! Нет, русский народ не такой, каким
вы его воображаете. Он свято чтит предания, он — патриархальный, он не может жить без веры…
— Этое орудие зарьяжается
с этого места, вот этим снарьядом, который
вам даже не поднять, и палит в данном направлении по цели, значить — по врагу.
Господин, не тыкайте палочкой, нельзя!
— Это — Кубасов, печник, он тут у них во всем — первый. Кузнецы, печники, плотники — они, все едино, как фабричные, им — плевать на законы, — вздохнув, сказал мужик, точно жалея законы. — Происшествия эта задержит
вас,
господин, — прибавил он, переступая
с ноги на ногу, и на жидком лице его появилась угрюмая озабоченность, все оно как-то оплыло вниз, к тряпичной шее.
— Благодару
вам! — откликнулся Депсамес, и было уже совершенно ясно, что он нарочито исказил слова, — еще раз это не согласовалось
с его изуродованным лицом, седыми волосами. —
Господин Брагин знает сионизм как милую шутку: сионизм — это когда один еврей посылает другого еврея в Палестину на деньги третьего еврея. Многие любят шутить больше, чем думать…
— Де Лярош-Фуко, — объяснял Бердников, сняв шляпу, прикрывая ею лицо. — Маркиза или графиня… что-то в этом роде. Моралистка. Ханжа. Старуха — тоже аристократка, — как ее? Забыл фамилию… Бульон, котильон… Крильон? Деловая, острозубая,
с когтями,
с большим весом в промышленных кругах, черт ее… Филантропит… Нищих подкармливает…
Вы,
господин Самгин, моралист? — спросил он, наваливаясь на Самгина.
— Я — не крестьянин,
господа мне ничего худого не сделали, если
вы под
господами понимаете помещиков. А вот купцы, — купцов я бы уничтожил. Это —
с удовольствием!
—
Вы ничего не говорите, так что ж тут стоять-то даром? — захрипел Захар, за неимением другого голоса, который, по словам его, он потерял на охоте
с собаками, когда ездил
с старым
барином и когда ему дунуло будто сильным ветром в горло.
— А вы-то
с барином голь проклятая, жиды, хуже немца! — говорил он. — Дедушка-то, я знаю, кто у
вас был: приказчик
с толкучего. Вчера гости-то вышли от
вас вечером, так я подумал, не мошенники ли какие забрались в дом: жалость смотреть! Мать тоже на толкучем торговала крадеными да изношенными платьями.
— Что ж
вы не накрываете на стол? —
с удивлением и досадой спросил Обломов. — Нет, чтоб подумать о
господах? Ну, чего стоите? Скорей, водки!
— Что
вы, братец, меня
барином попрекаете? — сказала она. — Что он
вам делает? Никого не трогает, живет себе. Не я приманивала его на квартиру:
вы с Михеем Андреичем.
— А куда
вы с вельможей ухлопали тысячу рублей, что я дал ему на прожитье? — спросил он. — Где же я денег возьму? Ты знаешь, я в законный брак вступаю: две семьи содержать не могу, а
вы с барином-то по одежке протягивайте ножки.
Злой холоп!
Окончишь ли допрос нелепый?
Повремени: дай лечь мне в гроб,
Тогда ступай себе
с Мазепой
Мое наследие считать
Окровавленными перстами,
Мои подвалы разрывать,
Рубить и жечь сады
с домами.
С собой возьмите дочь мою;
Она сама
вам всё расскажет,
Сама все клады
вам укажет;
Но ради
господа молю,
Теперь оставь меня в покое.
— Да,
вы правы, я такой друг ей… Не забывайте,
господин Волохов, — прибавил он, — что
вы говорите не
с Тушиным теперь, а
с женщиной. Я стал в ее положение и не выйду из него, что бы
вы ни сказали. Я думал, что и для
вас довольно ее желания, чтобы
вы не беспокоили ее больше. Она только что поправляется от серьезной болезни…