Неточные совпадения
—
Вы, Фрументий Лукич, язвительный человек. И ко мне всегда были не в пример строги. А я вот пришел прощаться
с вами; к
господину Виттиху, хоть тот и подобрее, я не пойду.
—
Господин старшина! — произнес он твердо. —
С писарем вашим я не желаю разговаривать. Но от
вас я вправе требовать ответа: по какому праву
вы подвергаете меня такому наказанию?
— Не знаю-с! — перебил Перновский. — И не желаю,
господин Теркин, отвечать
вам на такие… ни
с чем не сообразные слова. Надо бы иному разночинцу проживать до сего дня в местах не столь отдаленных за всякое озорство, а он еще похваляется своим закоренелым…
— Мы вот
с господином Дубенским рассудили перехватить
вас, Арсений Кирилыч, по дороге в усадьбу. Пожалуй, отсюда прямо на чугунку укатите…
Вас ждут депеши.
С моим личным делом я повременю… А письма моего
вы разве не получили?
— Дай мне докончить. Ты всегда подавляешь меня высотой твоих чувств. Ты и она, — Серафима показала на дверь, —
вы оба точно спелись. Она уже успела там, на балконе, начать проповедь: «Вот, Симочка, сам
Господь вразумляет тебя… Любовь свою ты можешь очистить. В благородные правила Василия Иваныча я верю, он не захочет продолжать жить
с тобою… так». И какое ей дело!..
С какого права?..
— Объезжая
с вами дачу
господина Низовьева, я в первый раз во всю мою жизнь не скорбел, глядя на вековой бор, на всех этих маститых старцев, возносящих свои вершины…
— А как же-с? Продавец — прирожденный
барин, а покупатель —
вы, человек, сам себя сделавший, так сказать, радетель за идею, настоящий патриот… И родом
вы из крестьянского звания —
вы изволили это мне сами сообщить, и не затем, чтобы этим кичиться… Эмблема-с… Там — неосмысленное и преступное хищение; здесь — охрана родного достояния! Эмблема!
— Антон Пантелеич!
Вы продолжайте пить чай
с прохладцей, — сказал он, вставая, — а я оденусь и поеду. К обеду должен быть Низовьев, и подъедет
господин Первач… Вот целый день и уйдет на них. Завтра мы отправимся вместе в имение того помещика… как бишь его… Черносошного… владельца усадьбы и парка.
— Я все помалчивал… Пускай, мол, выскажется до самого дна. Да почему и не предположить, что такая величина, как я, польстится на то, чтобы вступить в союз
с господином таксатором… Ни больше ни меньше, как всех мы должны провести и вывести Низовьева, Черносошного,
вас, Василий Иваныч, и — в лице вашем — всю компанию.
— Правильно, Антон Пантелеич, правильно. Идея богатая, только надо ее позолотить
господам компанейцам, чтобы не сразу огорошить непроизводительным расходом… Я
вам, так и быть, признаюсь: хочется мне больно за собой усадьбу
с парком оставить, войти
с компанией в особое соглашение.
— Да
вы полноте, Николай Никанорыч, не извольте скромничать… Ведь я для
господина Теркина — особа безразличная. Прав на него никаких не имею… значит. Целованье у
вас было
с тем сусликом, а?..
— И наверно эта девчонка сама первая полезла к
вам целоваться? Так только, цып-цып ей сделали? Это сейчас видно: рыхлая, чувственная,
с первым попавшим мужчиной сбежала бы! И
господин Теркин, выходит, тут же и врезался; и начали они проделывать Германа и Доротею.
— Не леший, а лесной пестун и созерцатель!..
Господа! — Теркин обратился к своим гостям. — Ежели мы
с вами сегодня любовались этим заказником, тем, что уцелело от пожара, — это дело рук Антона Пантелеича.
— Видишь, — сказал Парфений, вставая и потягиваясь, — прыткий какой, тебе все еще мало Перми-то, не укатали крутые горы. Что, я разве говорю, что запрещаю? Венчайся себе, пожалуй, противузаконного ничего нет; но лучше бы было семейно да кротко. Пришлите-ка ко мне вашего попа, уломаю его как-нибудь; ну, только одно помните: без документов со стороны невесты и не пробуйте. Так «ни тюрьма, ни ссылка» — ишь какие нынче, подумаешь, люди стали! Ну,
господь с вами, в добрый час, а с княгиней-то вы меня поссорите.
Неточные совпадения
В возок боярский их впрягают, // Готовят завтрак повара, // Горой кибитки нагружают, // Бранятся бабы, кучера. // На кляче тощей и косматой // Сидит форейтор бородатый, // Сбежалась челядь у ворот // Прощаться
с барами. И вот // Уселись, и возок почтенный, // Скользя, ползет за ворота. // «Простите, мирные места! // Прости, приют уединенный! // Увижу ль
вас?..» И слез ручей // У Тани льется из очей.
— Константин Федорович! Платон Михайлович! — вскрикнул он. — Отцы родные! вот одолжили приездом! Дайте протереть глаза! Я уж, право, думал, что ко мне никто не заедет. Всяк бегает меня, как чумы: думает — попрошу взаймы. Ох, трудно, трудно, Константин Федорович! Вижу — сам всему виной! Что делать? свинья свиньей зажил. Извините,
господа, что принимаю
вас в таком наряде: сапоги, как видите,
с дырами. Да чем
вас потчевать, скажите?
Собакевич, оставив без всякого внимания все эти мелочи, пристроился к осетру, и, покамест те пили, разговаривали и ели, он в четверть часа
с небольшим доехал его всего, так что когда полицеймейстер вспомнил было о нем и, сказавши: «А каково
вам,
господа, покажется вот это произведенье природы?» — подошел было к нему
с вилкою вместе
с другими, то увидел, что от произведенья природы оставался всего один хвост; а Собакевич пришипился так, как будто и не он, и, подошедши к тарелке, которая была подальше прочих, тыкал вилкою в какую-то сушеную маленькую рыбку.
—
Господа, я
вас прошу не трогаться
с места! — сказал Вулич, приставив дуло пистолета ко лбу. Все будто окаменели.
— Не радуйся, однако. Я как-то вступил
с нею в разговор у колодца, случайно; третье слово ее было: «Кто этот
господин, у которого такой неприятный тяжелый взгляд? он был
с вами, тогда…» Она покраснела и не хотела назвать дня, вспомнив свою милую выходку. «
Вам не нужно сказывать дня, — отвечал я ей, — он вечно будет мне памятен…» Мой друг, Печорин! я тебя не поздравляю; ты у нее на дурном замечании… А, право, жаль! потому что Мери очень мила!..