Неточные совпадения
— Очень приятно! Очень приятно-с! — ответил полковник
с поклоном, отличавшимся той невыразимо любезной, гоноровой «гжечностью», которая составляет неотъемлемую принадлежность родовитых поляков. — Я очень рад, что
вы приняли это благоразумное решение… Позвольте и мне отрекомендоваться: полковник Пшецыньский, Болеслав Казимирович; а это, — указал он рукой на двух
господ в земско-полицейской форме, —
господин исправник и
господин становой… Не прикажете ли чаю?
— Да ведь это по нашему, по мужицкому разуму — все одно выходит, — возражали мужики
с плутоватыми ухмылками. — Опять же видимое дело — не взыщите, ваше благородие, на слове, а только как есть
вы баре, так барскую руку и тянете, коли говорите, что земля по закону господская. Этому никак нельзя быть, и никак мы тому верить не можем, потому — земля завсягды земская была, значит, она мирская, а
вы шутите: господская! Стало быть, можем ли мы верить?
— Это хорошо-с. Теперь,
господа, вашему обсуждению предлежит вопрос: чтó сделать
с ним?
Господин Шепфенгаузен,
вы, как младший, потрудитесь изложить нам ваше мнение, — отнесся председатель к учителю чистописания, черчения и рисования.
— Очень хорошо-с. Не угодно ли
вам,
господин Подвиляньский?
— Может быть, оно и очень глупо, — отвечал он
с усмешкой, — и спорить об этом мы
с вами, конечно, не станем, но… если меня вызывают, я не считаю себя вправе отказаться, чтобы не подать повод, хотя бы даже и
господину Подвиляньскому, обозвать меня малодушным трусом. Передайте ему,
господа, что я согласен.
— Ну, ладно! — была бы честь предложена, а от убытка Бог избавил! Так так-то-с? Значит, воюем? Ну-с, а
вы,
господин секундант, заезжайте ко мне, либо я к
вам зайду, — прощаясь обратился Полояров к Хвалынцеву; — надо ведь еще насчет места условиться.
— Что же,
господа,
вы за нами, что ли, — пошел к ним навстречу Хвалынцев. — А мы думали встретиться
с вами там?
—
Господин Устинов! — самым официальным образом обратился он к Андрею Павловичу. — Наш друг, Подвиляньский, поручил передать
вам, что после всего того, что мы узнали об
вас вчера самым положительнейшим образом, он
с вами не дерется: порядочный и честный человек не может драться со шпионом Третьего отделения. И оскорбление ваше, значит, само себя херит!
— Ах, Нюта, Нюта! Если б у людей не было памяти! — сокрушенно вздохнул он, понемногу приходя в себя. — Как вспомню, я
с ума схожу!.. За что ты убила меня? что я сделал тебе? А
вы! — обратился он к Полоярову. — Я принимал
вас в дом к себе как честного человека, а
вы вот чем отплатили!.. Спасибо
вам,
господин Полояров!.. И тебе спасибо, дочка!
— Подумайте, подумайте!.. Вообще,
господин Шишкин, — прибавил он, радушно и любезно протягивая руку, — мне бы очень приятно было познакомиться
с вами поближе… Извините, может быть,
вы примете это за навязчивость
с моей стороны, но… я здесь один, просто слова не
с кем перемолвить.
— Да не в том сила-с! Каждый занимается чем может: кто от откупов наживается, плоть и кровь народную высасывает, а кто литературным трудом добывает; дело это, значит, от талантов и от способностей. А
вы скажите-ка мне лучше, узнаете ли
вы кого-нибудь в
господине Низкохлебове?
— Ге-ге! Куда хватили! — ухмыльнулся обличитель. — А позвольте спросить, за что же
вы это к суду потянете? Что же
вы на суде говорить-то станете? — что вот, меня, мол,
господин Полояров изобразил в своем сочинении? Это, что ли? А суд
вас спросит: стало быть,
вы признали самого себя? Ну,
с чем
вас и поздравляю! Ведь нынче, батюшка, не те времена-с; нынче гласность! газеты! — втемную, значит, нельзя сыграть! Почему
вы тут признаете себя? Разве Низкохлебов то же самое, что Верхохлебов.
—
Господин Хвалынцев… извините… позвольте
вам напомнить о себе, — обратился к нему высокий, но очень еще молодой человек, в сильно заношенном партикулярном платье. — Мы
с вами виделись еще в Славнобубенске… помните литературное-то чтение… Шишкина, может, помните? Шишкина… Читали еще вместе… Я вот Шишкин-то самый и есть!
— Ба, ба, ба! Знакомые все лица! — пробасил над самым его ухом голос Ардальона Полоярова. — Здравствуйте, Шишкин! Сегодня мы
с вами еще не поздоровались. А ведь
вы, кажись,
господин Хвалынцев? — прищурился он на студента.
— Нет,
господин Хвалынцев, — вмешалась Лидинька Затц. — В
вас, я вижу, развит непозволительный индифферентизм,
вы равнодушны к общему делу. Если
вы порядочный
господин, то этого нельзя-с, или
вы не принадлежите к молодому поколению и заодно
с полицией, а только такой индифферентизм…
Вы должны от него отказаться, если
вы честный
господин и если хотите, чтобы я
вас уважала.
— Ну, а кого ж бы
вы особенно удивили, если бы были
с ними? —
с дружеской улыбкой возразил Свитка. — Эх,
господин Хвалынцев! Донкихотство вещь хорошая, да только не всегда!.. Я возмущен, может быть, не менее, но… если мстить, то мстить разумнее, — прибавил он шепотом и очень многозначительно. — Быть бараном в стаде еще не велика заслуга, коли в человеке есть силы и способность быть вожаком.
— Э,
господин Хвалынцев! — перебил Свитка, — но ведь это отвели барашков… это отвели хор, а
вы в хор не годитесь:
вы из породы солистов. Ведь туда, если я не ошибаюсь, кажись, и Полоярова нынче же отвели
с толпою; но какому же порядочному, серьезному человеку охота стоять в одной категории,
с позволения сказать,
с господином Полояровым? Помилуйте!
— А, вот видите ли!.. Нет,
господин Хвалынцев! — со вздохом поднялся он
с места, однако же не спуская
с собеседника пристального взгляда. — Не потому только, чтобы быть
с товарищами, желали
вы ареста!
И
вам,
господа русские,
вам, честное, молодое поколение, пора, наконец, проснуться от долгой русской летаргии; и
вы сами
с своим развитием должны же понять, что ваш первый, священный долг освободить Польшу и даже идти за нее передовыми бойцами, потому что, освобождая Польшу,
вы освобождаете и Россию, себя освобождаете!
— Здравствуйте, миленькая моя! Какими
вы судьбами забрели сюда? Ступайте к нам сюда, сюда, вот в эту комнату: это наша читальня! — тараторила Лидинька, таща Стрешневу за собою. — Как у нас тут прекрасно! Просто первый сорт! Пойдемте, поболтаемте, я
вас с нашими познакомлю…
Господа! вот
вам Стрешнева, моя славнобубенская приятельница! — возгласила она в заключение своей болтовни, введя Стрешневу в читальную комнату, где заседали три-четыре человека весьма разнообразной наружности.
— Нет-с, не имеете! отнюдь не имеете!
Вы можете принимать только тех, кого
вам дозволит все общество… Это только под контролем общества можно, а иначе это измена общему делу, иначе это подлость! Почем я знаю, что это за
господин? Может, он шпион какой-нибудь!
Считайте меня после этого за кого
вам угодно — мне решительно все равно: я все-таки знаю, что за мною остается уважение таких людей, до которых нам
с вами далеко,
господа.
Позвольте же теперь,
господин Полояров, узнать цель,
с которою
вы это утверждаете?!
— Но в таком случае, если
вы так расходитесь
с этими
господами в убеждениях, то для чего же
вам понадобилось писать к себе письмо подобного рода?
— Pardon!.. [Простите! (фр.).] Сию минуту-с!.. —
с предупредительной любезностью и даже не без известной грации полуобернулся тот к учителю и снова заговорил
с Полояровым. — Очень жаль мне
вас,
господин Полояров, но все-таки должен я
вам сказать, что в результате всего этого дела
вы сами приготовили себе весьма печальные последствия.
— Да следовало бы!..
Вы ведь, кажись, знакомы
с господином Фрумкиным?
— Слишком много скромности
с вашей стороны,
господин поручик! — не без едкости заметил Чарыковский. —
Вы не пешка, а офицер, и потому на шахматной доске имеете свои особые ходы. Впрочем… как
вам угодно!