Неточные совпадения
Я же льщу себя надеждой,
что господа помпадуры приобретут мою книгу, хотя бы для того только, чтоб поощрить мою попытку пролить некоторый свет в эту своеобразную сферу жизненной деятельности, в которой
до сих пор все было так темно и неопределенно.
Все это как-то странно подействовало на мои нервы, а ожесточенье бесчувственного мужичья
до того
меня озлобило,
что я почел за нужное даже вмешаться.
Для
меня это дело привычное, потому
что я не раз уж в своей жизни катафалки-то эти устраивал, но Сеня так возгордился сделанным ему доверием,
что даже шею выгнул, словно конь седлистый, да в этаком виде и носился с утра
до вечера по городу.
— Вы
меня извините, милая Надежда Петровна, — говорил «он» через минуту своим вкрадчивым голосом, —
я до такой степени уважал вашу горесть,
что не смел даже подумать потревожить вас раньше своим посещением. Но прошу вас верить,
что мое нетерпение… те лестные отзывы… если б
я мог слушаться только голоса моего сердца…
Я не буду описывать дальнейших представлений. У управляющего палатой государственных имуществ Митенька спросил, в каком состоянии находится скотоводство в губернии, у председателя казенной палаты —
до какой цифры простирается питейный доход, и т. д. Всем вообще сказал,
что очень рад найти в них достойных и опытных руководителей.
—
Я, граф, с своей стороны, готов… — шепнул было Митенька, но тотчас же и умолк, потому
что граф окинул его величественным взором с ног
до головы.
— Chut, messieurs! [Тише, господа! (фр.)] Ваша выходка напоминает каннибальское времяпровождение нашего старичья!
Я уверен,
что они даже в настоящую минуту дуют водку и занимаются расшибанием кому-нибудь головы в клубе — неужели вы хотите идти по стопам их! Ах, messierurs, messieurs! — неужели же и действительно такова наша участь,
что мы никогда не будем в состоянии ни
до чего договориться?
Я охотно изобразил бы, в заключение, как Козелков окончательно уверился в том,
что он Меттерних, как он собирался в Петербург, как он поехал туда и об
чем дорогой думал и как наконец приехал;
я охотно остановился бы даже на том,
что он говорил о своих подвигах в вагоне на железной дороге (
до такой степени все в жизни этого «героя нашего времени» кажется
мне замечательным), но предпочитаю воздержаться.
Что разъясняет начальник и
что понимают подчиненные — об этом
до сих пор не мог дать отчета ни один фотограф, однако
я никак не позволю себе предположить, чтобы это был с их стороны наглый обман.
— Нет, мсье Козелков,
я вижу,
что вы и в самом деле помышляете «
до лясу»! — говорит она.
Повторяю: покуда мы с вами не достигнем их, покуда
я не приду к убеждению,
что, где бы
я ни был, рука моя все-таки везде будет давать себя чувствовать необременительным, но тем не менее равномерным давлением, —
до тех пор, говорю,
я не положу оружия.
— Вот
что, почтеннейший, — начал он, — человек
я приезжий, и нужно
мне до вашего градоначальника дойти. Каков он у вас?
И никому не приходило в голову сказать себе:
что же
мне за дело
до того, каков будет новый помпадур, хорош собой или дурен, добрая у него жена или анафема?
— Любезный друг! — говорил он
мне в один из своих приездов в Петербург, —
я просил бы тебя ясно представить себе мое положение.
Я приезжаю в Навозный и вижу,
что торговля у
меня в застое,
что ремесленность упала
до того,
что а la lettre [Буквально (фр.).] некому пришить пуговицу к сюртуку,
что земледелие, эта опора нашего отечества, не приносит ничего, кроме лебеды… J’espère que c’est assez navrant, ça? hein! qu’en diras-tu?
— Ah ça! vous serez ma Jeanne d’Arc! [Ах! вы будете моей Жанной д’Арк! (фр.)] — сказал он ей, простирая руки, —
я всегда видел,
что роль, которую вы
до сих пор играли, не по вас! Наконец ваша роль нашлась. Но, конечно, вы знаете, кто была Jeanne d’Arc?
Что же касается
до сибирской язвы, то ты можешь быть на этот счет спокойна: ни
меня, ни тебя она коснуться не посмеет.
— «Призадумывался!» — вздохнул Пустынник, грузно поднимаясь с дивана и идя навстречу Феденьке, —
до зде [Доселе, доныне (церк. — слав.). — Примеч. ред.] задумывались, а днесь возвеселимся! Мы было пирог рушить собирались, да
я думаю: кого, мол, это недостает — ан ты и вот он! Накрывать на стол — живо! Да веселую —
что встали! «Ах вы, сени мои, сени!»
— Это о ком-нибудь другом можно сказать,
что делать нечего, только не обо
мне! — произнес он иронически, —
я не закусываю, как другие, а с утра
до вечера точно в котле киплю!
Многие из этих бредней
до того фантастичны,
что он сам старается скрыть их, но
я ловлю его на полуслове,
я пользуюсь всяким темным намеком, всяким минутным излиянием, и с помощью ряда усилий вступаю твердой ногой в храмину той другой, не обыденной, а скрытой действительности, которая одна и представляет верное мерило для всесторонней оценки человека.
До того смякла, понизилась жизнь,
что даже административное творчество покинуло нас. То творчество, которое обязательно переходит через весь петербургский период русской истории. По крайней мере, после лучезарного появления на арене административной деятельности контрольных чиновников, удостоверявших,
что так называемая «современная ревизия отчетностей» должна удовлетворить самых требовательных русских конституционалистов,
я просто ни на каких новых административных пионеров указать не могу.
— Да, душа моя, надоели они!
до смерти надоели! Лучше совсем ничего не делать, нежели вращать глазами да сквернословить! Испугать обывателя, конечно, не трудно, но каково-то его в чувство потом привести! Дай же
мне слово,
что ты никогда не будешь ни зрачками вертеть, ни сквернословить… никогда!
В ответ на это Быстрицын усмехнулся и посмотрел на
меня так мило и так любовно,
что я не удержался и обнял его. Обнявшись, мы долго ходили по комнатам моей квартиры и всё мечтали. Мечтали о всеобщем возрождении, о золотом веке, о «курице в супе» Генриха IV, и, кажется, дошли даже
до того,
что по секрету шепнули друг другу фразу: а chacun selon ses besoins. [Каждому по его потребностям (фр.).]
«
Мне, говорит, дела нет
до того,
что дурак обижается, когда вещи по именам называют!
— За
что он
меня полюбил! Жила
я, баба заугольная, в сору да в навозе копалась — ан нет! и тут он
до меня проник! и тут
меня, простую бабу, сыскал!
Он с чувством пожал
мне руку и был так великодушен,
что пригласил
меня ужинать в café Anglais, где мы почти
до утра самым приятным образом провели время. В заключение он очень любезно предложил
мне сопутствовать ему в его родные степи, где, по словам его, представлялась для
меня очень выгодная карьера.
— Вы поедете со
мной и на мой счет, — говорил он
мне, — жалованье ваше будет простираться
до четырехсот франков в месяц; сверх того, вы будете жить у
меня и от
меня же получать стол, дрова и свечи. Обязанности же ваши отныне следующие: научить
меня всем секретам вашего ремесла и разузнавать все,
что говорится про
меня в городе. А чтобы легче достичь этой цели, вы должны будете посещать общество и клубы и там притворно фрондировать против
меня… понимаете?
— Постараюсь высказаться яснее. У помпадура нет никакого специального дела («лучше сказать, никакого дела», поправился он); он ничего не производит, ничем непосредственно не управляет и ничего не решает. Но у него есть внутренняя политика и досуг. Первая дает ему право вмешиваться в дела других; второй — позволяет разнообразить это право
до бесконечности. Надеюсь,
что теперь вы
меня понимаете?
Я и
до сих пор не могу объяснить себе,
что мотивировало те прискорбные сцены, которых
я был свидетелем в это памятное для
меня утро.
Справедливость требует, однако ж, сказать,
что по окончании церемонии он поступил со
мною как grand seigneur, [Вельможа (фр.).] то есть не только отпустил условленную сумму сполна, но подарил
мне прекрасную, почти не ношенную пару платья и приказал везти
меня без прогонов
до границ следующего помпадурства. Надежда не обманула
меня: Бог хотя поздно, но просветил его сердце!
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли
до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, //
Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Тут непременно вы найдете // Два сердца, факел и цветки; // Тут, верно, клятвы вы прочтете // В любви
до гробовой доски; // Какой-нибудь пиит армейский // Тут подмахнул стишок злодейский. // В такой альбом, мои друзья, // Признаться, рад писать и
я, // Уверен будучи душою, //
Что всякий мой усердный вздор // Заслужит благосклонный взор // И
что потом с улыбкой злою // Не станут важно разбирать, // Остро иль нет
я мог соврать.
Друзья мои,
что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, //
Я перестану быть поэтом, // В
меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь
до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. // Не муки тайные злодейства //
Я грозно в нем изображу, // Но просто вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны // Да нравы нашей старины.
«Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж
я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А то, бывало,
я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня!
до того ли? //
Что нужды
мне в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «Ну, дело, дело. // Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна
я… // Да
что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли же внука своего». —
—
Я приехал вам объявить сообщенное
мне извещение,
что вы находитесь под судом
до времени окончания решения по вашему делу.