Неточные совпадения
— Еще бы
не правда!.. — воскликнула дама. — Вчера была ее горничная Маша у
нас. Она сестра моей Кати и все рассказывала, что господин этот каждый вечер бывает у Домны Осиповны, и только та очень удивляется: «Что это, говорит, Маша, гость этот так часто бывает у меня, а никогда тебе ничего
не подарит?»
— Уж именно! — подтвердила Домна Осиповна. — Я
не меньше Травиаты выстрадала: первые годы по выходе замуж я очень часто больна была, и в то время, как я в сильнейшей лихорадке лежу у себя в постели, у
нас, слышу, музыка, танцы, маскарады затеваются, и в заключение супруг мой дошел до того, что возлюбленную свою привез к себе в дом…
Счастье мое, конечно, что я в первое время, при таком моем ожесточенном состоянии,
не бросилась прямо, как супруг мне предлагал, на шею какому-нибудь дрянному господину; а потом
нас же, женщин, обыкновенно винят, почему
мы не полюбим хорошего человека.
— Да-с, насчет этого
мы можем похвастать!.. — воскликнул Бегушев. — Я сейчас тебе портрет ее покажу, — присовокупил он и позвонил. К нему, однако, никто
не шел. Бегушев позвонил другой раз — опять никого. Наконец он так дернул за сонетку, что звонок уже раздался на весь дом; послышались затем довольно медленные шаги, и в дверях показался камердинер Бегушева, очень немолодой, с измятою, мрачною физиономией и с какими-то глупо подвитыми на самых только концах волосами.
— Изменяется, но только к худшему!.. — отвечал Бегушев. — Скотина совершенная стал: третьего дня у меня обедали кой-кто… я только что заикнулся ему, что
мы все есть хотим, ну и кончено: до восьми часов и
не подал обеда.
— А я разве
не вел дела? — возразил ей Грохов. — Но кроме того,
мы уговорились так с вами… У меня вашей руки письмо есть на то.
— Извините, сударыни,
не умею, как дамам представляться и раскланиваться им, — сказал он и затем указал на своего товарища. — Вон Василий Иваныч у
нас… тоже, надо сказать, вместе
мы с ним на шоссе воспитание получили… Ну, а ведь на камне да на щебне
не много ловким манерам научишься, — так вот он недавно танцмейстера брал себе и теперь как есть настоящий кавалер, а я-с — как был земляник [Земляник — землекоп.], так и остался.
— Конечно! — подтвердил Янсутский. — Даже в наших предприятиях — вы, конечно, хорошо это знаете — ни подрядчики, ни
мы сами в настоящее время
не станем так строго обращаться с подчиненными, как это бывало прежде.
— Точно так-с! — ответил Хмурин. — Кирпичу я ему поручил для меня купить, тысяч на сто, а он тут и сплутовал сильно; я этого
не стерпел, соскочил с пролеток, да с плетью за ним… «Ну, думаю, пропал совсем!..» А выходит, что на другой день он сам же пришел ко мне: добрый, значит, этакой уж человек, и до сей поры
мы приятели!..
— Я с мужем
не живу;
мы врозь с ним.
— Я, знаете… вот и она вам скажет… — продолжал Янсутский, указывая на Мерову, — черт знает, сколько бы там ни было дела, но люблю повеселиться; между всеми
нами, то есть людьми одного дела, кто этакой хорошенький обедец затеет и даст?.. — Я! Кто любим и владеет хорошенькой женщиной?.. — Я! По-моему, скупость есть величайшая глупость! Жизнь дана человеку, чтобы он пользовался ею, а
не деньги наживал.
— Ничего, я думаю! — отвечал Янсутский. — Елизавета Николаевна, — обратился он к Меровой, — вы
не оскорбитесь, если
мы пригласим сюда двух француженок — немножко авантюристок?
Бегушев принадлежал к тому все более и более начинающему у
нас редеть типу людей, про которых, пожалуй, можно сказать, что это «люди
не практические, люди слова, а
не дела»; но при этом
мы все-таки должны сознаться, что это люди очень умные, даровитые и — что дороже всего — люди в нравственном и умственном отношении независимые: Бегушев, конечно, тысячекратно промолчал и
не высказал того, что думал; но зато ни разу
не сказал, чего
не чувствовал.
Домна Осиповка вспыхнула при этом. Бегушев
не подозревал, какое глубокое оскорбление нанес он ей этими словами: Домна Осиповна, как
мы знаем, постоянно спорила и почти пикировалась с Меровой касательно туалета и, считая ее дурочкой, твердо была уверена, что та решительно
не умеет одеваться, а тут вдруг что же она слышала, какое мнение от любимого ею человека?
—
Не хочу я тебя беспокоить моими делами, — возразила она. — Ты сам говоришь, что
мы не должны обременять друг друга ничем и что пусть
нас связывает одна нравственная привязанность!
Грохов действительно находился в гостиной и, усевшись там на одно из кресел, грустно-сентиментальным взором глядел на висевшую против него огромную масляную картину, изображающую Психею и Амура. На этот раз он был совершенно трезв. После того похмелья, в котором
мы в первый раз встретили его, он
не пил ни капли и был здрав, свеж и
не столь мрачен.
— «Почтеннейший Григорий Мартынович! Случилась черт знает какая оказия: третьего дня я получил от деда из Сибири письмо ругательное, как только можно себе вообразить, и все за то, что я разошелся с женой; если, пишет, я
не сойдусь с ней, так он лишит меня наследства, а это штука, как сам ты знаешь, стоит миллионов пять серебром. Съезди, бога ради, к Домне Осиповне и упроси ее, чтобы она позволила приехать к ней жить, и жить только для виду. Пусть старый хрыч думает, что
мы делаем по его».
— Я с вас ничего
не возьму, ни копеечки! — успокоил ее Грохов. — А того барина щипну маленько. Чем же
нам кормиться! До свиданья, — заключил он, вставая.
— Счастливый человек! — воскликнул граф. — Имеет такое состояние, что даже
не считает, а
мы и рады бы считать, да нечего!
— Это, конечно, очень великодушно с твоей стороны, но все-таки согласись, что принять таким образом… хоть
мы и товарищи старые… Обстоятельства мои, конечно, ужасны; я теперь тебе прямо скажу, что я нищий, ездящий в карете потому, что каретник мне верит еще, но в мелочных лавочках
не дают ни на грош!
— Совершенно справедливо, что
мы не можем увеличить этой силы, — начал уже серьезно возражать доктор, — но человек может уменьшить ее, и наша обязанность — предостерегать его от этого и уклонять от него всякого рода вредные влияния.
— Совершенно одно и то же; и как вы
не понимаете, что все, что поглощается
нами в течение времени, в течение этого же времени и растрачивается! Я убежден, что ваше остроумное исчисление пришло только сию минуту вам в голову, так что вы
не успели хорошенько обдумать, как оно неосновательно…
— Печатное — да!.. Может быть, и дело; но проболтанное только языком — ничего!.. Пыль… прах, разлетающийся в пространстве и перестающий существовать; и, что унизительнее всего, между
нами, русскими, сотни таких болтунов, как я, которые никогда никакого настоящего дела
не делали и только разговаривают и поучают, забывая, что если бы слова Христа
не записали, так и христианства бы
не существовало.
—
Мы действительно
не умеем диспутировать, наши частные разговоры отличаются более отвлеченностью, чем знанием и умом…
— Прежде всего — наше бестолковое образование:
мы все знаем и ничего
не знаем; потом непривычка к правильному, постоянному труду, отсутствие собственной изобретательности, вследствие того — всюду и во всем слепое подражание; а главное — сытый желудок и громаднейшее самолюбие: схвативши верхушки кой-каких знаний,
мы считаем унижением для собственного достоинства делать какие-нибудь обыкновенные вещи, которые делают люди заурядные, а хотим создать восьмое чудо, но в результате явим, — как я, например, — пятидесятилетнюю жизнь тунеядца.
— По-моему, ты совершенно неправильно объясняешь сам себя, — начал он. — Ты ничего осязательного
не сделал
не по самолюбию своему, а потому, что идеал твой был всегда высок, и ты по натуре своей брезглив ко всякой пошлости. Наконец, черт возьми! — и при этом Тюменев как будто бы даже разгорячился. — Неужели всякий человек непременно обязан служить всему обществу? Достаточно, если он послужил в жизни двум — трем личностям: ты вот женщин всегда очень глубоко любил,
не как
мы — ветреники!
— В таком случае и
мы не будем играть! — проговорила Домна Осиповна, взглянув на Бегушева.
Тюменев, как
мы видим,
не совсем искусно и тонко любезничал и с Домной Осиповной и с Меровой; привычки
не имел на то: все некогда было — служба!
— О, отравы ее я нисколько
не боюсь! — произнесла Домна Осиповна (она в самом деле нисколько этого
не боялась, а сказала затем только, чтобы напугать Бегушева, и напугала, как
мы видели). — Но я
не могу оставить дома, потому что она наверное его обокрадет! (Последнего обстоятельства Домна Осиповна действительно боялась.)
— Будешь уверять во всем, как нужда заставит, — сказала невеселым голосом Домна Осиповна. —
Мы, женщины, такие несчастные существа, что
нам ничего
не позволяют делать, и, если
мы хлопочем немножко сами о себе,
нас называют прозаичными, бессердечными, а если очень понадеемся на мужчин,
нами тяготятся!
—
Мы прямо снизу, с моей половины, по черной лестнице прошли, — отвечал ей Олухов тоже довольно сурово и поместился на самое отдаленное кресло. С Бегушевым он почти
не поклонился!
—
Не известно ли вам, как человеку, ближе
нас стоящему к судебному ведомству, за что арестован Хмурин? — спросил доктор Грохова.
Всякие человеческие отношения между
нами должны быть покончены навсегда!» Домна Осиповна затрепетала от ужаса и сейчас же поехала к Бегушеву; но там ее Прокофий
не принял и сказал, что барин уехал или в Петербург, или за границу — неизвестно!
— Чего лучше было наших отношений с вашим другом Ефимом Федоровичем Тюменевым, — объяснил генерал, разводя своими небольшими руками. — Он каждую неделю у
нас обедал… Жена моя, вы знаете, была в постоянном восторге от него и говорила, что это лучший человек, какого она когда-либо знала, — а теперь
мы не кланяемся!
— Но только, пожалуйста, чтобы это было entre nous [между
нами (франц.).], и
не проговоритесь как-нибудь Тюменеву, — начал он.
— Разумеется!.. Особенно жена моя, которая чересчур уж prude!.. [строга!.. (франц.).] — подхватил генерал и потом, после короткого молчания, присовокупил: — А что,
мы не выпьем ли с вами бутылку шампанского? Я — русский человек,
не могу без шампанского!
Ефим Федорович, как
мы знаем,
не испытывал ни разу еще так называемых благородных интриг и
не ведал ни роз, ни терниев оных; на первых порах m-me Мерова совершенно его очаровала, и только благодаря своему благоразумному темпераменту он
не наделал окончательных дурачеств.
— Знаю я… этим только и успокоивал себя… Но где же Домна Осиповна?.. Отчего ты
не привез ее к
нам?
— Я
не говорю этого; но Янсутский больше развлекал меня:
мы почти каждый вечер ездили то в театр, то в собрание, то в гости, а Ефим Федорович все сидит дома и читает мне стихи Лермонтова!
Граф Хвостиков по преимуществу за то был доволен Хмуриным, что тот, как только его что-либо при следствии спрашивали относительно участия графа в деле, махал рукой, усмехался и говорил: «Граф тут ни при чем!
Мы ему ничего серьезного никогда
не объясняли!» И Хвостиков простодушно воображал, что Хмурин его хвалил в этом случае.
— Виновница тому, — начал Тюменев, — что
мы у тебя так нечаянно обедаем, Елизавета Николаевна, которая, выходя из суда, объявила, что на даче у
нас ничего
не готовлено, что сама она поедет к своей модистке и только к вечеру вернется в Петергоф; зачем ей угодно было предпринять подобное распоряжение, я
не ведаю! — заключил он и сделал злую гримасу. Видимо, что эта выходка Меровой ему очень была неприятна.
— Немного меньше!.. Впрочем, нынешний год
мы не видимся даже и с вашим другом, Ефимом Федоровичем Тюменевым.
— Совершенно
не согласен, — отвечал Бегушев и, видя, что кузина начинает посерживаться, решился еще более ее разозлить: — А
мы тогда, кузен, с вами в Париже очень недурно позавтракали у Адольфа Пеле!.. — отнесся он вдруг к генералу.
Он, как
мы знаем, далеко
не был большим поклонником Европы, но перед Татьяной Васильевной, назло ей, хвалил безусловно все существующее там.
—
Не знаю, я что-то там с ним
не встречался! — отвечал Бегушев. —
Не правда ли, кузен,
мы не встречались в Париже с спиритизмом! — обратился он к генералу.
— Пожалуй!.. — согласился Бегушев, бывший, как
мы видели, в этот вечер в давно уже небывалом у него веселом настроении и даже
не на шутку подумавший, что было бы очень забавно прокатиться по Европе с смешной кузиной и поближе посмотреть спиритов. Он этого нового шарлатанства человечества
не знал еще в подробностях.
— Как этот приход,
не помню… недалеко от
нас!.. Зеленая этакая церковь… — бестолково объяснил Прокофий.
— Ах, помню я ее, — сказала Аделаида Ивановна и приостановилась ненадолго, как бы
не решаясь докончить то, что ей хотелось сказать. — У меня со мной горничная здесь, Маремьяша, и ты, я думаю, знаешь, что
мы не можем жить ни я без нее, ни она без меня, — объяснила она, наконец.
—
Мы давно с ней дружны, — отвечал тот, — и я убедился… Впрочем, я
не знаю, позволишь ли ты мне быть с тобою совершенно откровенным…
Наконец, разве ее вина, что судьба заставила ее жить в дрянной среде, из которой, может быть, Домна Осиповна несколько и усвоила себе; но
не его ли была обязанность растолковывать ей это постепенно,
не вдруг, с кротостью и настойчивостью педагога, а
не рубить вдруг и сразу прекратить всякие отношения?» Какой мастер был Бегушев обвинять себя в большей части случаев жизни,
мы видели это из предыдущего.