Неточные совпадения
— Очень! — отвечала Домна Осиповна. — И
это чувство во мне, право, до какой-то глупости доходило,
так что когда я совершенно ясно видела его холодность, все-таки никак не могла удержаться и раз ему говорю: «Мишель, я молода еще… — Мне всего тогда было двадцать три года… — Я хочу любить и быть любимой! Кто ж мне заменит тебя?..» — «А любой, говорит, кадет,
если хочешь…»
— Почему пигмеи, и когда, по-твоему, были великаны? — продолжал Тюменев. — Люди, я полагаю, всегда были одинаковы;
если действительно в настоящее время существует несколько усиленное развитие торговли,
так это еще хорошо: торговля всегда способствовала цивилизации.
— О боже мой, сколько лет! — воскликнул Янсутский. — Я начал знать ее с первых дней ее замужества и могу сказать, что
это примерная женщина в наше время… идеал,
если можно
так выразиться…
— «Почтеннейший Григорий Мартынович! Случилась черт знает какая оказия: третьего дня я получил от деда из Сибири письмо ругательное, как только можно себе вообразить, и все за то, что я разошелся с женой;
если, пишет, я не сойдусь с ней,
так он лишит меня наследства, а
это штука, как сам ты знаешь, стоит миллионов пять серебром. Съезди, бога ради, к Домне Осиповне и упроси ее, чтобы она позволила приехать к ней жить, и жить только для виду. Пусть старый хрыч думает, что мы делаем по его».
Самый простой, здравый смысл и даже некоторое чувство великодушия говорили Домне Осиповне, что на
таких условиях она должна была сойтись с мужем, — во-первых, затем, чтобы не лишить его, все-таки близкого ей человека, пяти миллионов (а что дед,
если они не послушаются его, действительно исполнит свою угрозу, — в
этом она не сомневалась); а потом — зачем же и самой ей терять пятьсот тысяч?
На деньги
эти он нанял щегольскую квартиру, отлично меблировал ее; потом съездил за границу, добился там, чтобы в газетах было напечатано «О работах молодого русского врача Перехватова»; сделал затем в некоторых медицинских обществах рефераты; затем, возвратившись в Москву, завел себе карету, стал являться во всех почти клубах, где заметно старался заводить знакомства, и злые языки (из медиков, разумеется) к
этому еще прибавляли, что Перехватов нарочно заезжал в московский трактир ужинать, дружился там с половыми и, оделив их карточками своими, поручал им, что
если кто из публики спросит о докторе,
так они на него бы указывали желающим и подавали бы
эти вот именно карточки, на которых подробно было обозначено время, когда он у себя принимает и когда делает визиты.
— Не немножко!.. Напротив, очень множко… Россия —
это такая подлая страна, что… — Янсутский, не докончив своей мысли, обернулся к Меровой: —
Если вы хотите,
так поедемте!
— Отчасти и ветрена!.. Собственно говоря, я, при всей пустоте Лизы, очень ее люблю и чрезвычайно буду рада,
если все
это так устроится, как я предполагаю!..
— О, нет, нет,
это еще не все!.. Я, как писала вам, пригласила вас по двум делам, за которые и заплачу вам с удовольствием две тысячи рублей,
если только вы устроите их в мою пользу, — а
если нет,
так ничего!.. Дед умирает и оставляет мужу все наследство, то как же мне от мужа получить пятьсот тысяч?
— Однако он лгуном никогда не был и
если пишет, что ему дали любовь,
так его, конечно, уверяли в
этом.
— Нет,
это невозможно… — произнесла она тихо, и перед ней мелькнули пятьсот тысяч, которые Домна Осиповна, впрочем, надеялась получить от мужа и через суд,
если бы он не стал их отдавать; а из прочего его состояния ей ничего не надо было, —
так, по крайней мере, она думала в настоящую минуту.
Генерал приказал приготовить сказанную спинку, пояснив при
этом главному гарсону, что друг его, Бегушев,
такой же,
если не больший, гастроном, как и сам генерал.
— В качестве свидетеля, не больше! — поспешил сказать Янсутский; но втайне он думал, что не в качестве свидетеля, а ожидал чего-нибудь похуже. —
Это в одной только России могут
так распоряжаться… вдруг вызывают человека через посольство, чтобы непременно приехал… Спроси бумагой,
если что нужно, — я им отвечу, а они меня отрывают от всех моих дел, когда у меня здесь, в Париже, и заказов пропасть по моим делам, и многое другое!
— Конечно, могли и не знать! — сказал Бегушев, думая про себя, что «
если бы ты, голубчик, и знал
это,
так все-таки продал бы векселя из угождения Хмурину!» — Однако вас выпустили: доказательство, что в поступке вашем не видят ничего важного! — прибавил он вслух.
Если бы
эта прежняя Домна Осиповна в настоящую минуту сидела около него в экипаже — пусть бы даже
так же глупо, как сидела она некогда, ехавши с ним по Москве на обед к Янсутскому, — то Бегушеву и тогда было бы приятно.
— Но вы поймите мое положение, — начал граф. — Тюменев уезжает за границу, да
если бы и не уезжал,
так мне оставаться у него нельзя!..
Это не человек, а вот что!.. — И Хвостиков постучал при
этом по железной пластинке коляски. — Я вполне понимаю дочь мою, что она оставила его, и не укоряю ее нисколько за то; однако что же мне с собой осталось делать?.. Приехать вот с вами в Петербург и прямо в Неву!
— «А
если бы оно было,
так англичане давно бы туда пробрались и заняли бы все места!» — Не правда ли, что как ни безумны
эти слова, но они ярко и верно характеризуют англичан?
Бегушев, заранее
это предчувствовавший, выслал ей денег, присовокупив к тому, что
если и впредь она будет нуждаться,
так не стеснялась бы и относилась к нему; но Аделаида Ивановна редко его обременяла и перебивалась кое-как!..
Я, в Петербурге живя, каждый день почти виделся с ним и, замечая, что он страдает и мучится, стал, наконец, усовещевать его: «Как тебе, говорю, не грех роптать на бога: ты у всех в почете… ты богат, и
если с тобой бывали неприятные случаи в жизни, то они постигают всех и каждого!» — «И каждый, — говорит он, — принимает
эти случаи различно: на одних они нисколько не действуют, а у других почеркивают сразу всю их жизнь!» Согласитесь вы, сказать
такую мысль может только человек с байроновски глубокой душой.
—
Если вы находите, что быть в
этой духоте и толкотне наслаждение,
так, пожалуй, я развлекаюсь!.. — отвечал резко и насмешливо Бегушев: он на доктора еще более злился, чем на Янсутского.
Граф усмехнулся и внутренне был очень доволен, зная, что
если Бегушев сказал,
так и сделает
это.
— Во-первых, вы знаете, к чему
этот вопрос, — отвечал Янсутский. — Я человек практический, больших разглагольствований не люблю, и
если что говорю,
так прямо и правду.
—
Это что еще за новые правила выдумали!.. — возразил Янсутский и засмеялся. — Полноте, пожалуйста, — продолжал он, — мы с вами давно знаем друг друга;
если я люблю деньги,
так и вы не меньше моего их любите!.. Мы ровня с вами!..
Получив в обладание миллионы, Домна Осиповна начала курить вместо папирос пахитосы; сделала
это она, припомнив слова Бегушева, который как-то сказал, что
если женщины непременно хотят курить,
так курили бы, по крайней мере, испанские пахитосы, а не
этот тошнотворный maryland doux! [сладкий мерилендский табак! (франц.).]. Домна Осиповна вообще очень часто припоминала замечания Бегушева; а еще более того употребляла его мысли и фразы в разговорах.
— Можете думать, что я лгу или не лгу, —
это как вам угодно, — отвечал граф тем же обиженным тоном: он сообразил уж, из какой причины проистекало
такое живое участие Бегушева к болезни Елизаветы Николаевны, и внутренне чрезвычайно
этому обрадовался, ожидая, что
если случится то, что он предполагал,
так он заставит своего патрона гораздо почтительней с ним обходиться.
— А
если грудь,
так ничего, — воскликнула старушка. — Я про себя вам скажу: у меня постоянно прежде болела грудь, а вот видите, до каких лет я дожила! — начисто уже выдумала Аделаида Ивановна; у нее никогда грудь не баливала, но все
это она, разумеется, говорила, чтобы успокоить больную.
Неточные совпадения
Если бы кто-нибудь другой обратился к нему с
таким предложением, он мог бы сказать: «
Это вздор! пустяки!
«Нет,
этого мы приятелю и понюхать не дадим», — сказал про себя Чичиков и потом объяснил, что
такого приятеля никак не найдется, что одни издержки по
этому делу будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но что
если он уже действительно
так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но что
это такая безделица, о которой даже не стоит и говорить.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала
это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я не знаю, говорит, что мне делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего не знаю…»
Так вот происшествия! Но только
если бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что
это ты делаешь! Оставлять
так выгодно начатый карьер из-за того только, что попался начальник не того… Что ж
это? Ведь
если на
это глядеть, тогда и в службе никто бы не остался. Образумься, образумься. Еще есть время! Отринь гордость и самолюбье, поезжай и объяснись с ним!
— Ведь вот не сыщешь, а у меня был славный ликерчик,
если только не выпили! народ
такие воры! А вот разве не
это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли, как в фуфайке. — Еще покойница делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было его забросила и даже не закупорила, каналья! Козявки и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повынул, и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.