Неточные совпадения
— Ах, я не
знаю, что вы способны со мною сделать!.. — Я с женщинами обыкновенно делаю то, что они сами
желают! — возразил Ченцов.
— Благодарим за то! — ответил тот, проглотив залпом наперсткоподобную рюмочку; но Сверстов тянул шнапс медленно, как бы
желая продлить свое наслаждение: он
знал, что gnadige Frau не даст ему много этого блага.
— Я думала, что не один черт, а и вы это
знаете, — проговорила Катрин, явно
желая сказать отцу дерзость.
Как ожидала Юлия Матвеевна, так и случилось: Ченцов,
узнав через весьма короткое время, что Рыжовы уехали в Москву, не медлил ни минуты и ускакал вслед за ними. В Москве он недель около двух разыскивал Рыжовых и, только уж как-то через почтамт добыв их адрес, явился к ним. Юлия Матвеевна, зорко и каждодневно поджидавшая его, вышла к нему и по-прежнему сурово объявила, что его не
желают видеть.
— Я сейчас вам докажу! — начала она со свойственною ей ясностью мыслей. — Положим, вы женитесь на восемнадцатилетней девушке; через десять лет вам будет пятьдесят, а ей двадцать восемь; за что же вы загубите молодую жизнь?.. Жене вашей захочется в свете быть, пользоваться удовольствиями, а вы будете
желать сидеть дома, чтобы отдохнуть от службы, чтобы почитать что-нибудь, что, я
знаю, вы любите!
— Да,
знаю, садитесь!.. — сказал князь, приподнимая немного свой надглазный зонт и
желая, по-видимому, взглянуть на нового знакомого.
Егор Егорыч чрезвычайно
желал поскорее
узнать, какое впечатление произведут на Сусанну посланные к ней книги, но она что-то медлила ответом. Зато Петр Григорьич получил от дочери письмо, которое его обрадовало очень и вместе с тем испугало. Впрочем, скрыв последнее чувство, он вошел к Егору Егорычу в нумер с гордым видом и, усевшись, проговорил...
— О, я только эти науки и
желал бы
знать!.. — воскликнул Аггей Никитич. — Но у меня книг этаких нет… Где их достанешь?
Ее начал серьезно лечить Сверстов, объявивши Егору Егорычу и Сусанне, что старуха поражена нервным параличом и что у нее все более и более будет пропадать связь между мозгом и языком, что уже и теперь довольно часто повторялось; так,
желая сказать: «Дайте мне ложку!» — она говорила: «Дайте мне лошадь!» Муза с самого первого дня приезда в Кузьмищево все посматривала на фортепьяно, стоявшее в огромной зале и про которое Муза по воспоминаниям еще детства
знала, что оно было превосходное, но играть на нем она не решалась, недоумевая, можно ли так скоро после смерти сестры заниматься музыкой.
— Не то что башмак, я не так выразился, — объяснил доктор. — Я хотел сказать, что вы могли остаться для нее добрым благотворителем, каким вы и были. Людмилы я совершенно не
знал, но из того, что она не ответила на ваше чувство, я ее невысоко понимаю; Сусанна же ответит вам на толчок ваш в ее сердце, и скажу даже, — я тоже, как и вы, считаю невозможным скрывать перед вами, — скажу, что она пламенно
желает быть женой вашей и масонкой, — это мне, не дальше как на днях, сказала gnadige Frau.
— Катрин, я непременно
желаю, чтобы Василий Иваныч обедал с нами; он не лакей наш и обедает там где-то, я и не
знаю… тем больше, что теперь он чиновник даже и — что важней всего — нужнейший нам человек!
— Фу ты, черт возьми! Что в ней могло ему нравиться? — вспылил Егор Егорыч. — Я, как сужу по себе, то хоть и видел, что Петр Григорьич
желал выдать за меня дочь, но я прямо показывал, что она мне противна!.. Бог
знает, что такое… Черкесска какая-то, или персиянка! А между тем Валерьян любил Людмилу, я она его любила, — понять тут ничего нельзя!
Собственно какой-нибудь существенной пользы для службы Миропа Дмитриевна совершенно не ожидала от ревизии Аггея Никитича, но она все-таки, по некоторым своим соображениям,
желала, чтобы Аггей Никитич, по крайней мере, попугал своей наружностью уездных почтмейстеров, которые, очень порядочно получая на своих должностях, губернского почтмейстера почти и
знать не
знали.
— Я бога люблю больше всего в мире, — воскликнул Аггей Никитич, — и пламенно
желаю, чтобы он открылся мне, но не
знаю, что для этого нужно делать!.. Как об этом говорят мистики?
Желая, например, открыть сущность какой-нибудь вещи, он часто спрашивал, как она называется на языке еврейском, как ближайшем к языку натуры, и если сего названия не
знали, вопрошал о греческом имени, а если и того не могли ему сказать, то спрашивал уже о латинском слове, и когда ему нарочно сказывали не настоящее имя вещи, то Бем по наружным признакам угадывал, что имя этой вещи не таково.
Аггей Никитич, не
желая прерывать Мартына Степаныча, притворился, что он
знает, кто такой Сен-Мартен, а между тем сильно навострил уши, чтобы не проронить ни одного слова из того, что говорил Пилецкий.
— Позвольте, позвольте! — остановил Егора Егорыча отец Василий. — Вас, вашего племянника и его мать, вашу сестрицу, я
знаю давно, с Москвы еще, и
знаю хорошо… Сестрица ваша, скажу это при всем моем уважении к ней, умела только любить сына и
желала баловать его.
— Все до малейших подробностей, но я только
желал бы поточнее
узнать от вас, какого рода содействия вы
желаете иметь от меня?
Доктору, кажется, досадно было, что Аггей Никитич не
знает этого, и, как бы
желая поразобраться с своими собственными мыслями, он вышел из гостиной в залу, где принялся ходить взад и вперед, причем лицо его изображало то какое-то недоумение, то уверенность, и в последнем случае глаза его загорались, и он начинал произносить сам с собою отрывистые слова. Когда потом gnadige Frau, перестав играть в шахматы с отцом Василием, вышла проводить того, Сверстов сказал ей...
— Вижу, — произнес с многодумчивым выражением в лице Егор Егорыч, — и потому вот я какой имел бы план… Не
знаю, понравится ли он вам… Вы останетесь погостить у меня и напишете вашей жене, чтобы она также приехала в Кузьмищево, так как я
желаю поближе с ней познакомиться… Приедет она?
В собрании между тем происходил шум. Все уже успели
узнать, что вместо Тулузова Егор Егорыч пожертвовал пятьдесят тысяч на пансион, и когда губернский предводитель подошел к своему столу и объявил, что господин Тулузов отказался от баллотировки, то почти все закричали: «Мы
желаем выбрать в попечители гимназии Марфина!» Но вслед за тем раздался еще более сильный голос Егора Егорыча...
Егор Егорыч написал своим крупным почерком то, что он
желал бы
знать о судьбе Лябьевых, с присовокуплением вопроса о том, как это подействует на Сусанну Николаевну.
— Ну, так вот видите что, — заговорила Сусанна Николаевна со свойственною ей в решительных случаях энергией, — я давно это
знаю и вижу, что вы не друг мне, потому что не счастья мне хотите, а
желаете, напротив, погубить меня!..
— Может быть, — не отвергнула Сусанна Николаевна, — но я тоже
знаю, чего это будет стоить ему… Кроме того, мне моя собственная совесть никогда не позволит до такой степени сделаться порочною, как
желает того Углаков.
— Не похоронена, — упорно возражала Сусанна Николаевна, — gnadige Frau понимает меня и
знает, как бы я
желала быть на похоронах матери.
— О, я не смею того! Это слишком большая честь для меня! — проговорила плутоватым голосом пани Вибель и засмеялась: своей прелестной кокетливостью она окончательно поражала Аггея Никитича. — Но я
желала бы
знать, пан Зверев, о чем вы, запершись, говорили с мужем.
— Я не
знаю, как другие полиции; но я никогда не стеснял откупа, как и впредь не буду стеснять, — произнес он,
желая, кажется, отклонить откупщика от того, что тот намерен был сделать.