Неточные совпадения
— Какой я нынче,
ваше сиятельство, игрок, особенно в пикет! Со службой совсем разучился! — отвечал правитель
дел, сухопарый, или, точнее сказать, какой-то даже оглоданный петербургский чиновник, с расчесанными бакенбардами, с старательно вычищенными ногтями, в нескольких фуфайках и сверх их в щегольском белье.
— В Петербурге, мне кажется,
ваше сиятельство, ошибочно взглянули на это
дело! — возразил с некоторым одушевлением правитель
дел. — Городничий вызван нами.
— Не советую, — проговорил он, — это будет слишком поспешно с
вашей стороны и бесполезно для самого
дела!
—
Вашему преосвященству, конечно, известно, — продолжал Крапчик, — что последнее время в нашей губернии возникло несколько
дел о скопцах.
— А я вот в приятной беседе с вами и забыл о главной своей просьбе: я-с на
днях получил от сенатора бумагу с жалобой на меня вот этого самого хлыста Ермолаева, о котором я докладывал
вашему преосвященству, и в жалобе этой упомянуты и вы.
Беру смелость напомнить Вам об себе: я старый
Ваш знакомый, Мартын Степаныч Пилецкий, и по воле божией очутился нежданно-негаданно в весьма недалеком от Вас соседстве — я гощу в усадьбе Ивана Петровича Артасьева и несколько
дней тому назад столь сильно заболел, что едва имею силы начертать эти немногие строки, а между тем, по общим слухам, у Вас есть больница и при оной искусный и добрый врач. Не будет ли он столь милостив ко мне, чтобы посетить меня и уменьшить хоть несколько мои тяжкие страдания.
— Не то что башмак, я не так выразился, — объяснил доктор. — Я хотел сказать, что вы могли остаться для нее добрым благотворителем, каким вы и были. Людмилы я совершенно не знал, но из того, что она не ответила на
ваше чувство, я ее невысоко понимаю; Сусанна же ответит вам на толчок
ваш в ее сердце, и скажу даже, — я тоже, как и вы, считаю невозможным скрывать перед вами, — скажу, что она пламенно желает быть женой
вашей и масонкой, — это мне, не дальше как на
днях, сказала gnadige Frau.
— В таком случае вам, конечно,
ваши семейные
дела и отношения лучше знать! — уступил доктор.
«На
днях я узнал, — писал Зверев (он говорил неправду: узнал не он, а Миропа Дмитриевна, которая, будучи руководима своим природным гением, успела разнюхать все подробности), — узнал, что по почтовому ведомству очистилось в
Вашей губернии место губернского почтмейстера, который по болезни своей и по неудовольствию с губернатором смещен. Столь много ласкаемый по
Вашему письму Александром Яковлевичем, решился я обратиться с просьбой к нему о получении этого места».
— Пускай попробует!.. — проговорил он. — Собаки у нас злые, сторожа
днем и ночью есть, и я прямо объясню господину Ченцову, что губернатор приказал мне не допускать его в
ваши имения.
— На самом
деле ничего этого не произойдет, а будет вот что-с: Аксинья, когда Валерьян Николаич будет владеть ею беспрепятственно, очень скоро надоест ему, он ее бросит и вместе с тем, видя
вашу доброту и снисходительность, будет от вас требовать денег, и когда ему покажется, что вы их мало даете ему, он, как муж, потребует вас к себе: у него, как вы хорошо должны это знать, семь пятниц на неделе; тогда, не говоря уже о вас, в каком же положении я останусь?
— Не промедлю
дня по приезде исполнить
ваше поручение и обо всем вас подробно уведомлю, — отвечал на это Пилецкий.
— Превосходнейшая мысль!.. Отличнейшая!.. — говорил искренним голосом Иван Петрович. — Я к губернскому предводителю поеду, когда вы только прикажете; он хоть чехвал и фанфарон, но любит дворянство, предан ему, и я наперед уверен, что с сочувствием примет
ваше благое
дело.
Предчувствие не обмануло Валерьяна: я в самом
деле погубила его моей любовью; а теперь, напротив, я, Василий Иваныч, боюсь вас и предчувствую, что вы погубите меня
вашей любовью!
— Мне собственно нужно не к вам, а в канцелярию
вашу, чтобы получить справку по
делу о получении у вас господином Тулузовым звания учителя. Ведь у вас в гимназии он был удостоен этого звания?
— Однако донос не показывает его благородства; и главное, по какому поводу ему мешаться тут? А потом, самое
дело повел наш тамошний долговязый дуралей-исправник, которого — все очень хорошо знают —
ваш муж почти насильно навязал дворянству, и неужели же Егор Егорыч все это знает и также действует вместе с этими господами? Я скорей умру, чем поверю этому. Муж мой, конечно, смеется над этим доносом, но я, как женщина, встревожилась и приехала спросить вас, не говорил ли вам чего-нибудь об этом Егор Егорыч?
— Поэтому вы полагаете, что мое
дело с Тулузовым тоже семейное? — спросил он явно гневным голосом. — И как вам не грех сравнивать Валерьяна с каким-то выходцем! Вместо того, чтобы оплакивать
вашу ошибку,
ваше падение, вы хотите закидать грязью хотя и безрассудного, но честного человека!..
— Его не осудят, поверьте мне! — воскликнула Екатерина Петровна. — Он меня послал к вам за тем только, чтобы попросить вас не вмешиваться в это
дело и не вредить ему
вашим влиянием на многих лиц.
— Нет-с! Тот, знаете, человек военный, мало в
дела входит… Надобно задобрить советника, в отделение которого поступят
ваши бумаги.
— Тот родом французишка какой-то!.. Сначала был учителем, а теперь вот на эту должность пробрался… Больше всего покушать любит на чужой счет!.. Вы позовите его в Московский и угостите обедцем, он навек
вашим другом станет и хоть каждый
день будет ходить к вам обедать.
«Я замедлил Вам ответом, ибо Екатерина Филипповна весь сегодняшний
день была столь ослабшею после вчерашнего, довольно многолюдного, у нас собрания, что вечером токмо в силах была продиктовать желаемые Вами ответы. Ответ о Лябьевых: благодарите за них бога; путь их хоть умален, но они не погибнут и в конце жизни своей возрадуются, что великим несчастием господь смирил их. Ответ о высокочтимой Сусанне Николаевне: блюдите о ней, мните о ней каждоминутно и раскройте к ней всю
Вашу душевную нежность».
«Сверстов в Москве, мы оба бодрствуем; не выпускайте и Вы из
Ваших рук выслеженного нами волка. Вам пишут из Москвы, чтобы Вы все
дело передали в московскую полицию. Такое требование, по-моему, незаконно: Москва Вам не начальство. Не исполняйте сего требования или, по крайней мере, медлите
Вашим ответом; я сегодня же в ночь скачу в Петербург; авось бог мне поможет повернуть все иначе, как помогал он мне многократно в битвах моих с разными злоумышленниками!»
— Да всего лучше вот что, — начал Сергей Степаныч, — вы приезжайте в следующую среду в Английский клуб обедать! Там я вам и скажу, когда Лев Алексеич [Лев Алексеевич — Перовский (1792—1856), министр внутренних
дел.] может вас принять, а вы между тем, может быть, встретитесь в клубе с некоторыми
вашими старыми знакомыми.
Конечно,
ваше сиятельство, это была ошибка моя, но ошибка невинная!» Маститый властитель, поверив, что это в самом
деле была невинная ошибка со стороны частного пристава, позволил ему остаться на службе, строго наказав ему, чтобы впредь подобных ошибок он не делал.
— Но не можете ли вы поехать к нему и расспросить его о
деле вашего мужа?
— Предел будет-с; решись только
дело в
вашу пользу, мы ему сейчас в шею дадим, да еще и самого к суду притянем, — умно сообразил Савелий Власьев.
— Он… — начал нескладно объяснять поручик. — У меня,
ваше сиятельство, перед тем, может,
дня два куска хлеба во рту не бывало, а он говорит через своего Савку… «Я, говорит, дам тебе сто рублей, покажи только, что меня знаешь, и был мне друг!..» А какой я ему друг?.. Что он говорит?.. Но тоже голод,
ваше сиятельство… Иные от того людей режут, а я что ж?.. Признаюсь в том… «Хорошо, говорю, покажу, давай только деньги!..»
— А такое, что он, — принялся рассказывать камер-юнкер, — по своему
делу подобрал было каких-то ложных свидетелей, из числа которых один пьяный отставной поручик сегодня заявил генерал-губернатору, что он был уговорен и подкуплен
вашим мужем показать, что он когда-то знал господина Тулузова и знал под этой самой фамилией.
— Для Тулузова хуже всего то, что он — я не знаю, известно ли вам это, — держался на высоте своего странного величия исключительно благосклонностию к нему нашего добрейшего и благороднейшего князя, который, наконец, понял его и, как мне рассказывал управляющий канцелярией, приказал
дело господина Тулузова, которое хотели было выцарапать из
ваших мест, не требовать, потому что князю даже от министра по этому
делу последовало весьма колкого свойства предложение.
— Как же этот дурачок — инвалидный поручик — у нас в доме рассказывал, что Аггей Никитич будто бы все время лежит в беспамятстве, что его лечит
ваш муж и бывает у него по нескольку раз в
день?
— Отчего ж вам не совладеть? — возразил Вибель. — Если даже вы совершенно неопытны в
деле миссионерства, то мы станем снабжать вас в наших письмах советами, сообразно тому, как вы будете описывать нам
вашу деятельность, а равно и то, что вам представится посреди иноверцев.
—
Ваше прежнее пепелище! — проговорила она и вместе с тем притворила довольно плотно дверь комнаты. — Я имею вам два слова сказать… — продолжала gnadige Frau с явной уже таинственностью. — Вы внимательней расспросите Сусанну Николаевну, что такое с ней: она волнуется и плачет целые
дни… Мы третий
день ездим к вам навстречу, как будто бы вы могли перелететь из Москвы!
— Я никогда душой не принадлежал свету! — отвергнул камергер как бы с некоторым даже негодованием. —
Дело теперь не в том-с, а вы извольте мне прежде показать
ваши номера!
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы? другие ль
девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я
ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
Познал я глас иных желаний, // Познал я новую печаль; // Для первых нет мне упований, // А старой мне печали жаль. // Мечты, мечты! где
ваша сладость? // Где, вечная к ней рифма, младость? // Ужель и вправду наконец // Увял, увял ее венец? // Ужель и впрямь и в самом
деле // Без элегических затей // Весна моих промчалась
дней // (Что я шутя твердил доселе)? // И ей ужель возврата нет? // Ужель мне скоро тридцать лет?
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль
ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги
дни!
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны
ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам будет мукой. // Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать:
ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может быть, на много
дней.
В последнем вкусе туалетом // Заняв
ваш любопытный взгляд, // Я мог бы пред ученым светом // Здесь описать его наряд; // Конечно б, это было смело, // Описывать мое же
дело: // Но панталоны, фрак, жилет, // Всех этих слов на русском нет; // А вижу я, винюсь пред вами, // Что уж и так мой бедный слог // Пестреть гораздо б меньше мог // Иноплеменными словами, // Хоть и заглядывал я встарь // В Академический Словарь.