Неточные совпадения
При
этих ее словах на лице Захаревского промелькнула легкая и едва заметная усмешка: он лучше других, по собственному опыту, знал,
до какой степени Александра Григорьевна унижалась для малейшей выгоды своей.
Теперь, впрочем, Павел давно уже ездит не на палочках, а на лошадях настоящих и довольно бойких, и
до страсти любит
это!..
На середине реки ей захотелось напиться, и для
этого она вдруг опустила голову; но Павел дернул поводьями и даже выругался: «Ну, черт, запалишься!» В такого рода приключениях он доезжает
до села, объезжает там кругом церковной ограды, кланяется с сидящею у окна матушкой-попадьею и, видимо гарцуя перед нею, проскакивает село и возвращается домой…
— Уж позвольте и лошадки черта-то
этого до дому своего довезти: шкуру тоже надо содрать с него и сальца поснять.
Во все
это время Сережа
до неистовства зевал, так что у него покраснели даже его красивые глаза.
— Для чего, на кой черт? Неужели ты думаешь, что если бы она смела написать, так не написала бы? К самому царю бы накатала, чтобы только говорили, что вот к кому она пишет; а то видно с ее письмом не только что
до графа, и
до дворника его не дойдешь!.. Ведь как надула-то, главное: из-за
этого дела я пять тысяч казенной недоимки с нее не взыскивал, два строгих выговора получил за то; дадут еще третий, и под суд!
После него в губернском городе
до сих пор остались две — три постройки, в которых вы сейчас же замечали что-то особенное, и вам делалось хорошо, как обыкновенно
это бывает, когда вы остановитесь, например, перед постройками Растрелли [Растрелли Варфоломей Варфоломеевич (1700—1771) — выдающийся архитектор, строитель монументальных зданий в Петербурге (Зимний дворец) и его окрестностях.].
Анна Гавриловна, видевшая, что господа, должно быть,
до чего-то не совсем приятного между собою договорились, тоже поспешила посмягчить
это.
— Теперь по границе владения ставят столбы и, вместо которого-нибудь из них, берут и уставляют астролябию, и начинают смотреть вот в щелку
этого подвижного диаметра, поворачивая его
до тех пор, пока волосок его не совпадает с ближайшим столбом; точно так же поворачивают другой диаметр к другому ближайшему столбу и какое пространство между ими — смотри вот: 160 градусов, и записывают
это, —
это значит величина
этого угла, — понял?
Все
это он обыкновенно совершал весьма медленно,
до самого почти обеда.
Ванька молчал. Дело в том, что он имел довольно хороший слух, так что некоторые песни с голосу играл на балалайке. Точно так же и склады он запоминал по порядку звуков, и когда его спрашивали, какой
это склад, он начинал в уме: ба, ва, га, пока доходил
до того, на который ему пальцами указывали. Более же
этого он ничего не мог ни припомнить, ни сообразить.
Павлу
это предложение
до такой степени казалось мало возможным, что он боялся еще ему и верить.
Громадное самолюбие
этого юноши
до того было уязвлено неудачею на театре, что он был почти не в состоянии видеть Павла, как соперника своего на драматическом поприще; зато сей последний, нельзя сказать, чтобы не стал в себе воображать будущего великого актера.
— Одна-с, — отвечала та, прислушавшись немного. — Вот, батюшка, — прибавила она Павлу, — барыня-то
эта чужая нам, а и в деревню к нам приезжала, и сюда сейчас приехала, а муженек хоть и сродственник, а
до сих пор не бывал.
Мари вся покраснела, и надо полагать, что разговор
этот она передала от слова
до слова Фатеевой, потому что в первый же раз, как та поехала с Павлом в одном экипаже (по величайшему своему невниманию, муж часто за ней не присылал лошадей, и в таком случае Имплевы провожали ее в своем экипаже, и Павел всегда сопровождал ее), — в первый же раз, как они таким образом поехали, m-me Фатеева своим тихим и едва слышным голосом спросила его...
Рвение Павла в
этом случае
до того дошло, что он
эту повесть тотчас же сам переписал, и как только по выздоровлении пошел к Имплевым, то захватил с собой и произведение свое.
Анна Гавриловна также не имела ничего против
этого: привыкшая исполнять малейшее желание своего идола, она в
этом случае заботилась только о том, как его — такого слабого — довезти
до Москвы.
Павел находил, что
это все превосходно, и принялся вместе с тем заниматься латинским языком
до неистовства: страницы по четыре он обыкновенно переводил из Цицерона [Цицерон Марк Туллий (106-43
до нашей эры) — древнеримский оратор, философ и политический деятель.] и откалывал их Семену Яковлевичу, так что тот едва успевал повторять ему: «Так, да, да!»
Все
это в соединении с постом, который строжайшим образом наблюдался за столом у Крестовниковых, распалило почти
до фанатизма воображение моего героя, так что к исповеди он стал готовиться, как к страшнейшему и грознейшему акту своей жизни.
В доме Крестовниковых, как и водится, последовало за полнейшим постом и полнейшее пресыщение: пасха, кулич, яйца, ветчина, зеленые щи появились за столом, так что Павел, наевшись всего
этого, проспал, как мертвый, часов
до семи вечера, проснулся с головной болью и, только уже напившись чаю, освежился немного и принялся заниматься Тацитом [Тацит (около 55 — около 120) — древнеримский историк.].
— Когда лучше узнаю историю, то и обсужу
это! — отвечал Павел тоже сухо и ушел; но куда было девать оставшиеся несколько часов
до ночи? Павлу пришла в голову мысль сходить в дом к Есперу Иванычу и посмотреть на те места, где он так счастливо и безмятежно провел около года, а вместе с тем узнать, нет ли каких известий и от Имплевых.
При
этих словах Павел невольно взглянул на m-me Фатееву, но она почти
до половины высунулась в окно.
— Что ж вам за дело
до людей!.. — воскликнул он сколь возможно более убедительным тоном. — Ну и пусть себе судят, как хотят! — А что, Мари, скажите, знает
эту грустную вашу повесть? — прибавил он: ему давно уже хотелось поговорить о своем сокровище Мари.
Как ни мало брезглив был Павел, но он старался даже не глядеть в
этот угол, чтобы только не видать всех
этих предметов:
до того они были грязны.
Павел велел дать себе умываться и одеваться в самое лучшее платье. Он решился съездить к Мари с утренним визитом, и его в настоящее время уже не любовь, а скорее ненависть влекла к
этой женщине. Всю дорогу от Кисловки
до Садовой, где жила Мари, он обдумывал разные дерзкие и укоряющие фразы, которые намерен был сказать ей.
Он чувствовал некоторую неловкость сказать об
этом Мари; в то же время ему хотелось непременно сказать ей о том для того, чтобы она знала,
до чего она довела его, и Мари, кажется, поняла
это, потому что заметно сконфузилась.
Огромная комната, паркетные полы, светлые ясеневые парты, толпа студентов, из коих большая часть были очень красивые молодые люди, и все в новых с иголочки вицмундирах, наконец, профессор, который пришел, прочел и ушел, как будто ему ни
до кого и дела не было, — все
это очень понравилось Павлу.
Помилуйте, одно
это, — продолжал кричать Салов, как бы больше уже обращаясь к Павлу: — Конт разделил философию на теологическую, метафизическую и положительную:
это верх,
до чего мог достигнуть разум человеческий!
Я очень хорошо понимаю, что разум есть одна из важнейших способностей души и что, действительно, для него есть предел,
до которого он может дойти; но вот тут-то, где он останавливается, и начинает, как я думаю, работать другая способность нашей души —
это фантазия, которая произвела и искусства все и все религии и которая, я убежден, играла большую роль в признании вероятности существования Америки и подсказала многое к открытию солнечной системы.
— Очень многому! — отвечал он. — Покуда существуют другие злоупотребительные учреждения,
до тех пор о суде присяжных и думать нечего: разве может существовать гласный суд, когда произвол административных лиц доходит бог знает
до чего, — когда существует крепостное право?.. Все
это на суде, разумеется, будет обличаться, обвиняться…
Тот сейчас же его понял, сел на корточки на пол, а руками уперся в пол и, подняв голову на своей длинной шее вверх, принялся тоненьким голосом лаять — совершенно как собаки, когда они вверх на воздух на кого-то и на что-то лают; а Замин повалился, в
это время, на пол и начал, дрыгая своими коротенькими ногами, хрипеть и визжать по-свинячьи. Зрители, не зная еще в чем дело, начали хохотать
до неистовства.
Макар Григорьев видал всех, бывавших у Павла студентов, и разговаривал с ними: больше всех ему понравился Замин, вероятно потому, что тот толковал с ним о мужичках, которых, как мы знаем, Замин сам
до страсти любил, и при
этом, разумеется, не преминул представить, как богоносцы, идя с образами на святой неделе, дикими голосами поют: «Христос воскресе!»
Кроме того, Замин представил нищую старуху и лающую на нее собаку, а Петин передразнил Санковскую [Санковская Екатерина Александровна (1816—1872) — прима-балерина московского балета.] и особенно живо представил, как она выражает ужас, и сделал
это так, как будто бы
этот ужас внушал ему черноватый господин: подлетит к нему, ужаснется, закроет лицо руками и убежит от него, так что тот даже обиделся и, выйдя в коридор, весь вечер
до самого ужина сидел там и курил.
Михаил Поликарпович после того, подсел к сыну и — нет-нет, да и погладит его по голове. Все
эти нежности отца растрогали, наконец, Павла
до глубины души. Он вдруг схватил и обнял старика, начал целовать его в грудь, лицо, щеки.
Павла
это тронуло
до глубины души.
«И
этот гордый и грандиозный народ, — думал он, — находится
до сих пор еще в рабстве!»
Становая своею полною фигурой напомнила ему г-жу Захаревскую, а солидными манерами — жену Крестовникова. Когда вышли из церкви, то господин в синем сюртуке подал ей манто и сам уселся на маленькую лошаденку, так что ноги его почти доставали
до земли. На
этой лошаденке он отворил для господ ворота. Становая, звеня колокольцами, понеслась марш-марш вперед. Павел поехал рядом с господином в синем сюртуке.
На
этот зов вошел рассыльный, стоявший
до того в передней.
Добров сел, потупился и начал есть, беря рукою хлеб — как берут его обыкновенно крестьяне. Все кушанья были, видимо, даровые: дареная протухлая соленая рыба от торговца съестными припасами в соседнем селе, наливка, настоенная на даровом от откупщика вине, и теленок от соседнего управляющего (и теленок, должно быть, весьма плохо выкормленный), так что Павел дотронуться ни
до чего не мог: ему казалось, что все
это так и провоняло взятками!
Он почувствовал, что рука ее сильно при
этом дрожала. Что касается
до наружности, то она значительно похорошела: прежняя, несколько усиленная худоба в ней прошла, и она сделалась совершенно бель-фам [Бель-фам — видная, представительная, полная женщина.], но грустное выражение в лице по-прежнему, впрочем, оставалось.
— Но, что вам за дело
до ее любовников и детей? — воскликнул Павел. — Вы смотрите, добрая ли она женщина или нет, умная или глупая, искренно ли любит
этого скота-графа.
Развивая и высказывая таким образом свою теорию, Вихров дошел наконец
до крайностей; он всякую женщину, которая вышла замуж, родит детей и любит мужа, стал презирать и почти ненавидеть, — и странное дело: кузина Мари как-то у него была больше всех в
этом случае перед глазами!
— Нет, кузина, я решительно не в состоянии
этого слышать! — воскликнул он. — Дядя, вероятно, не заметит, что я уйду.
До свиданья! — проговорил он, протягивая ей руку.
— Не слепой быть, а, по крайней мере, не выдумывать, как делает
это в наше время одна прелестнейшая из женщин, но не в
этом дело:
этот Гомер написал сказание о знаменитых и достославных мужах Греции, описал также и богов ихних, которые беспрестанно у него сходят с неба и принимают участие в деяниях человеческих, — словом, боги у него низводятся
до людей, но зато и люди, герои его, возводятся
до богов; и
это до такой степени, с одной стороны, простое, а с другой — возвышенное создание, что даже полагали невозможным, чтобы
это сочинил один человек, а думали, что
это песни целого народа, сложившиеся в продолжение веков, и что Гомер только собрал их.
— «Посмотрите, — продолжал он рассуждать сам с собой, — какая цивилизованная и приятная наружность, какое умное и образованное лицо, какая складная и недурная речь, а между тем все
это не имеет под собою никакого содержания; наконец, она умна очень (Фатеева, в самом деле, была умная женщина), не суетна и не пуста по характеру, и только невежественна
до последней степени!..»
—
Это один мой товарищ, про которого учитель математики говорил, что он должен идти по гримерской части, где сути-то нет, а одна только наружность, — и он
эту наружность выработал в себе
до последней степени совершенства.
—
Это входят в церковь разные господа, — начал Петин и сначала представил, как входит молодой офицер, подходит к самым местным иконам и перед каждой из них перекрестится, поклонится и сделает ножкой, как будто бы расшаркивается перед ротным командиром. Потом у него вошел ломаный франт, ломался-ломался, смотрел в церкви в лорнет… И, наконец, входит молодой чиновник во фраке; он молится очень прилично, ничего особенного из себя не делает и только все что-то слегка дотрагивается
до груди, близ галстука.
— Ну, что же делать, очень жаль! — говорил Павел, находя и со своей стороны совершенно невозможным, чтобы она в
этом положении появилась на сцене. —
До свиданья! — сказал он и ушел опять к Анне Ивановне, которая была уже в шляпке. Он посадил ее на нарочно взятого лихача, и они понеслись на Никитскую. Фатееву Павел в
эту минуту совершенно забыл. Впереди у него было искусство и мысль о том, как бы хорошенько выучить Анну Ивановну сыграть роль Юлии.
— Ну, будет на сегодня! — сказал, не вытерпев более
этой пытки, Павел. — Я вас, Анна Ивановна, довезу
до дому, — прибавил он нарочно громко.
Павла
это мучило
до невероятности.