Неточные совпадения
Ответа не было, кроме того общего ответа, который дает жизнь на все самые сложные и неразрешимые вопросы. Ответ
этот: надо жить потребностями дня, то есть забыться. Забыться сном уже нельзя, по крайней мере,
до ночи, нельзя уже вернуться к той музыке, которую пели графинчики-женщины; стало быть, надо забыться сном жизни.
Он прочел письма. Одно было очень неприятное — от купца, покупавшего лес в имении жены. Лес
этот необходимо было продать; но теперь,
до примирения с женой, не могло быть о том речи. Всего же неприятнее тут было то, что
этим подмешивался денежный интерес в предстоящее дело его примирения с женою. И мысль, что он может руководиться
этим интересом, что он для продажи
этого леса будет искать примирения с женой, —
эта мысль оскорбляла его.
Она быстрым взглядом оглядела с головы
до ног его сияющую свежестью и здоровьем фигуру. «Да, он счастлив и доволен! — подумала она, — а я?… И
эта доброта противная, за которую все так любят его и хвалят; я ненавижу
эту его доброту», подумала она. Рот ее сжался, мускул щеки затрясся на правой стороне бледного, нервного лица.
Левин вдруг покраснел, но не так, как краснеют взрослые люди, — слегка, сами того не замечая, но так, как краснеют мальчики, — чувствуя, что они смешны своей застенчивостью и вследствие того стыдясь и краснея еще больше, почти
до слез. И так странно было видеть
это умное, мужественное лицо в таком детском состоянии, что Облонский перестал смотреть на него.
— Ах, об
этом тоже поговорим после, — опять
до ушей покраснев, сказал Левин.
— Едем, едем, — отвечал счастливый Левин, не перестававший слышать звук голоса, сказавший: «
до свидания», и видеть улыбку, с которою
это было сказано.
Всю дорогу приятели молчали. Левин думал о том, что означала
эта перемена выражения на лице Кити, и то уверял себя, что есть надежда, то приходил в отчаяние и ясно видел, что его надежда безумна, а между тем чувствовал себя совсем другим человеком, не похожим на того, каким он был
до ее улыбки и слов:
до свидания.
И вдруг они оба почувствовали, что хотя они и друзья, хотя они обедали вместе и пили вино, которое должно было бы еще более сблизить их, но что каждый думает только о своем, и одному
до другого нет дела. Облонский уже не раз испытывал
это случающееся после обеда крайнее раздвоение вместо сближения и знал, что надо делать в
этих случаях.
— Я люблю, когда он с высоты своего величия смотрит на меня: или прекращает свой умный разговор со мной, потому что я глупа, или снисходит
до меня. Я
это очень люблю: снисходит! Я очень рада, что он меня терпеть не может, — говорила она о нем.
Оттого ли, что дети видели, что мама любила
эту тетю, или оттого, что они сами чувствовали в ней особенную прелесть; но старшие два, а за ними и меньшие, как
это часто бывает с детьми, еще
до обеда прилипли к новой тете и не отходили от нее.
Но она не рассказала про
эти двести рублей. Почему-то ей неприятно было вспоминать об
этом. Она чувствовала, что в
этом было что-то касающееся
до нее и такое, чего не должно было быть.
Не успела она войти в залу и дойти
до тюлево-ленто-кружевно-цветной толпы дам, ожидавших приглашения танцовать (Кити никогда не стаивала в
этой толпе), как уж ее пригласили на вальс, и пригласил лучший кавалер, главный кавалер по бальной иерархии, знаменитый дирижер балов, церемониймейстер, женатый, красивый и статный мужчина, Егорушка Корсунский.
— Я нездоров, я раздражителен стал, — проговорил, успокоиваясь и тяжело дыша, Николай Левин, — и потом ты мне говоришь о Сергей Иваныче и его статье.
Это такой вздор, такое вранье, такое самообманыванье. Что может писать о справедливости человек, который ее не знает? Вы читали его статью? — обратился он к Крицкому, опять садясь к столу и сдвигая с него
до половины насыпанные папиросы, чтоб опростать место.
Увидев Алексея Александровича с его петербургски-свежим лицом и строго самоуверенною фигурой, в круглой шляпе, с немного-выдающеюся спиной, он поверил в него и испытал неприятное чувство, подобное тому, какое испытал бы человек, мучимый жаждою и добравшийся
до источника и находящий в
этом источнике собаку, овцу или свинью, которая и выпила и взмутила воду.
Она вспомнила, как она рассказала почти признание, которое ей сделал в Петербурге молодой подчиненный ее мужа, и как Алексей Александрович ответил, что, живя в свете, всякая женщина может подвергнуться
этому, но что он доверяется вполне ее такту и никогда не позволит себе унизить ее и себя
до ревности.
Доктор между тем с трудом удерживал выражение презрения к
этому старому баричу и с трудом спускался
до низменности его понимания.
—
Эти глупые шиньоны!
До настоящей дочери и не доберешься, а ласкаешь волосы дохлых баб. Ну что, Долинька, — обратился он к старшей дочери, — твой козырь что поделывает?
Третий круг наконец, где она имела связи, был собственно свет, — свет балов, обедов, блестящих туалетов, свет, державшийся одною рукой за двор, чтобы не спуститься
до полусвета, который члены
этого круга думали, что презирали, но с которым вкусы у него были не только сходные, но одни и те же.
— Откуда я? — отвечал он на вопрос жены посланника. — Что же делать, надо признаться. Из Буфф. Кажется, в сотый раз, и всё с новым удовольствием. Прелесть! Я знаю, что
это стыдно; но в опере я сплю, а в Буффах
до последней минуты досиживаю, и весело. Нынче…
— Любовь… — повторила она медленно, внутренним голосом, и вдруг, в то же время, как она отцепила кружево, прибавила: — Я оттого и не люблю
этого слова, что оно для меня слишком много значит, больше гораздо, чем вы можете понять, — и она взглянула ему в лицо. —
До свиданья!
Вернувшись домой, Алексей Александрович прошел к себе в кабинет, как он
это делал обыкновенно, и сел в кресло, развернув на заложенном разрезным ножом месте книгу о папизме, и читал
до часу, как обыкновенно делал; только изредка он потирал себе высокий лоб и встряхивал голову, как бы отгоняя что-то.
— Ну, как я рад, что добрался
до тебя! Теперь я пойму, в чем состоят те таинства, которые ты тут совершаешь. Но нет, право, я завидую тебе. Какой дом, как славно всё! Светло, весело, — говорил Степан Аркадьич, забывая, что не всегда бывает весна и ясные дни, как нынче. — И твоя нянюшка какая прелесть! Желательнее было бы хорошенькую горничную в фартучке; но с твоим монашеством и строгим стилем —
это очень хорошо.
—
Это можно, — сказал Рябинин, садясь и самым мучительным для себя образом облокачиваясь на спинку кресла. — Уступить надо, князь. Грех будет. A деньги готовы окончательно,
до одной копейки. За деньгами остановки не бывает.
— Да,
до всего дошло теперь всякое усовершенствование, — сказал Степан Аркадьич, влажно и блаженно зевая. — Театры, например, и
эти увеселительные…. а-а-а! — зевал он. — Электрический свет везде…. а-а!
Яшвин с фуражкой догнал его, проводил его
до дома, и через полчаса Вронский пришел в себя. Но воспоминание об
этой скачке надолго осталось в его душе самым тяжелым и мучительным воспоминанием в его жизни.
И, откинувшись в угол кареты, она зарыдала, закрываясь руками. Алексей Александрович не пошевелился и не изменил прямого направления взгляда. Но всё лицо его вдруг приняло торжественную неподвижность мертвого, и выражение
это не изменилось во всё время езды
до дачи. Подъезжая к дому, он повернул к ней голову всё с тем же выражением.
— По делом за то, что всё
это было притворство, потому что
это всё выдуманное, а не от сердца. Какое мне дело было
до чужого человека? И вот вышло, что я причиной ссоры и что я делала то, чего меня никто не просил. Оттого что всё притворство! притворство! притворство!…
— Я не об вас, совсем не об вас говорю. Вы совершенство. Да, да, я знаю, что вы все совершенство; но что же делать, что я дурная?
Этого бы не было, если б я не была дурная. Так пускай я буду какая есть, но не буду притворяться. Что мне зa дело
до Анны Павловны! Пускай они живут как хотят, и я как хочу. Я не могу быть другою… И всё
это не то, не то!..
— Что же касается
до того, что тебе
это не нравится, то извини меня, —
это наша русская лень и барство, а я уверен, что у тебя
это временное заблуждение, и пройдет.
В конце мая, когда уже всё более или менее устроилось, она получила ответ мужа на свои жалобы о деревенских неустройствах. Он писал ей, прося прощения в том, что не обдумал всего, и обещал приехать при первой возможности. Возможность
эта не представилась, и
до начала июня Дарья Александровна жила одна в деревне.
Всё шло хорошо и дома; но за завтраком Гриша стал свистать и, что было хуже всего, не послушался Англичанки, и был оставлен без сладкого пирога. Дарья Александровна не допустила бы в такой день
до наказания, если б она была тут; но надо было поддержать распоряжение Англичанки, и она подтвердила ее решение, что Грише не будет сладкого пирога.
Это испортило немного общую радость.
— Дарья Александровна, — сказал он, краснея
до корней волос, — я удивляюсь даже, что вы, с вашею добротой, не чувствуете
этого. Как вам просто не жалко меня, когда вы знаете…
Переговоры
эти и дележ копен продолжались
до полдника.
Будет то, что я, зная вперед то, что никогда дело не дойдет
до опасности, захотел только придать себе
этим вызовом некоторый ложный блеск.
Анна ни разу не встречала еще
этой новой знаменитости и была поражена и ее красотою, и крайностью,
до которой был доведен ее туалет, и смелостью ее манер.
— Ах, как я рада вас видеть! — сказала она, подходя к ней. — Я вчера на скачках только что хотела дойти
до вас, а вы уехали. Мне так хотелось видеть вас именно вчера. Не правда ли,
это было ужасно? — сказала она, глядя на Анну своим взглядом, открывавшим, казалось, всю душу.
Всякий человек, зная
до малейших подробностей всю сложность условий, его окружающих, невольно предполагает, что сложность
этих условий и трудность их уяснения есть только его личная, случайная особенность, и никак не думает, что другие окружены такою же сложностью своих личных условий, как и он сам.
— Да,
это у него музыка? — сказал он, прислушиваясь к долетавшим
до него знакомым звукам трубных басов, полек и вальсов. — Что за праздник?
— Ты сказал, чтобы всё было, как было. Я понимаю, что
это значит. Но послушай: мы ровесники, может быть, ты больше числом знал женщин, чем я. — Улыбка и жесты Серпуховского говорили, что Вронский не должен бояться, что он нежно и осторожно дотронется
до больного места. — Но я женат, и поверь, что, узнав одну свою жену (как кто-то писал), которую ты любишь, ты лучше узнаешь всех женщин, чем если бы ты знал их тысячи.
— Я игнорирую
это до тех пор, пока свет не знает
этого, пока мое имя не опозорено.
Очень может быть, что благовидное лицо бабы в калошках много содействовало тому впечатлению благоустройства, которое произвел на Левина
этот крестьянский дом, но впечатление
это было так сильно, что Левин никак не мог отделаться от него. И всю дорогу от старика
до Свияжского нет-нет и опять вспоминал об
этом хозяйстве, как будто что-то в
этом впечатлении требовало его особенного внимания.
Они были дружны с Левиным, и поэтому Левин позволял себе допытывать Свияжского, добираться
до самой основы его взгляда на жизнь; но всегда
это было тщетно. Каждый раз, как Левин пытался проникнуть дальше открытых для всех дверей приемных комнат ума Свияжского, он замечал, что Свияжский слегка смущался; чуть-заметный испуг выражался в его взгляде, как будто он боялся, что Левин поймет его, и он давал добродушный и веселый отпор.
Не говоря о том, что на него весело действовал вид
этих счастливых, довольных собою и всеми голубков, их благоустроенного гнезда, ему хотелось теперь, чувствуя себя столь недовольным своею жизнью, добраться в Свияжском
до того секрета, который давал ему такую ясность, определенность и веселость в жизни.
Кроме того,
этот вопрос со стороны Левина был не совсем добросовестен. Хозяйка зa чаем только что говорила ему, что они нынче летом приглашали из Москвы Немца, знатока бухгалтерии, который за пятьсот рублей вознаграждения учел их хозяйство и нашел, что оно приносит убытка 3000 с чем-то рублей. Она не помнила именно сколько, но, кажется, Немец высчитал
до четверти копейки.
Кроме того, мужики
эти всё откладывали под разными предлогами условленную с ними постройку на
этой земле скотного двора и риги и оттянули
до зимы.
Он перечитал книги, данные ему Свияжским, и, выписав то, чего у него не было, перечитал и политико-экономические и социалистические книги по
этому предмету и, как он ожидал, ничего не нашел такого, что относилось бы
до предпринятого им дела.
Он думал, что Русский народ, имеющий призвание заселять и обрабатывать огромные незанятые пространства сознательно,
до тех пор, пока все земли не заняты, держался нужных для
этого приемов и что
эти приемы совсем не так дурны, как
это обыкновенно думают.
Сбежав
до половины лестницы, Левин услыхал в передней знакомый ему звук покашливанья; но он слышал его неясно из-за звука своих шагов и надеялся, что он ошибся; потом он увидал и всю длинную, костлявую, знакомую фигуру, и, казалось, уже нельзя было обманываться, но всё еще надеялся, что он ошибается и что
этот длинный человек, снимавший шубу и откашливавшийся, был не брат Николай.
Николай сказал, что он приехал теперь получить
эти деньги и, главное, побывать в своем гнезде, дотронуться
до земли, чтобы набраться, как богатыри, силы для предстоящей деятельности. Несмотря на увеличившуюся сутуловость, несмотря на поразительную с его ростом худобу, движения его, как обыкновенно, были быстры и порывисты. Левин провел его в кабинет.
Графиня Лидия Ивановна намекала ему, что
это был лучший выход из его положения, и в последнее время практика разводов довела
это дело
до такого усовершенствования, что Алексей Александрович видел возможность преодолеть формальные трудности.