Неточные совпадения
По будням князь обыкновенно наслаждался игрою друга, а по праздникам — игрою m-lle Элизы, которая, впрочем, в
то время талант свой по преимуществу рассыпала перед бывшими у них в доме молодыми горными офицерами, ухаживавшими
за ней
всем гуртом.
Князь несколько лет уже выражал заметное неудовольствие, когда жена хоть сколько-нибудь ярко выражала свою нежность к нему. Сначала ее очень огорчало это, и она даже плакала потихоньку о
том, но потом привыкла к
тому. На этот раз князь тоже совершенно механически отвечал на поцелуй жены и опешил пройти в свой кабинет, где быстро и очень внимательно осмотрел
весь свой письменный стол. Княгиня, хоть и не совсем поспешными шагами, но вошла
за ним в кабинет.
Жизнь ее прошла полна авантюр: сначала влюбилась она в поляка-офицера, вышла
за него замуж;
тот прежде
всего промотал ее приданое, потом вышел в отставку и завел у себя игорный дом.
Испугавшись
всего этого, она поутру, не сказав даже о
том князю, послала
за Елпидифором Мартынычем, который и прибыл сейчас же и вместе с княгиней вошел в кабинет к князю.
Во
всем этом объяснении князь показался ей таким честным, таким бравым и благородным, но вместе с
тем несколько сдержанным и как бы не договаривающимся до конца. Словом, она и понять хорошенько не могла, что он
за человек, и сознавала ясно только одно, что сама влюбилась в него без ума и готова была исполнить самое капризнейшее его желание, хоть бы это стоило ей жизни.
— Только они меня-то, к сожалению, не знают… — продолжала между
тем та,
все более и более приходя в озлобленное состояние. — Я бегать да подсматривать
за ними не стану, а прямо дело заведу: я мать, и мне никто не запретит говорить
за дочь мою. Господин князь должен был понимать, что он — человек женатый, и что она — не уличная какая-нибудь девчонка, которую взял, поиграл да и бросил.
— А потому, вероятно, что деньги
за то от князя стала получать!.. Нынче ведь, сударыня,
весь мир на этом замешан, — пояснил ей Елпидифор Мартыныч и заметил при этом, что у княгини, против ее воли, текли уже слезы по щекам.
Елпидифор Мартыныч между
тем, как обещал княгине, так и исполнил, и направился прямо к Жиглинским. Во
всех своих сплетнях, которыми сей достопочтенный врач
всю жизнь свою занимался, он был как-то необыкновенно счастлив: в настоящем случае, например, Елизавета Петровна сама ждала его и почти готова была посылать
за ним.
Вечером он тоже, пойдя в большой сад, заглядывал со вниманием во
все хоть сколько-нибудь сносные молодые лица, следил
за ними, когда они выходили из сада, и наблюдал в этом случае главным образом над
тем, что на извозчиков ли они садились, или в свои экипажи, и какого сорта экипажи, хорошие или посредственные.
Прочие гости тоже
все ушли в сад гулять, и в зале остался только Елпидифор Мартыныч, который, впрочем, нашел чем себя занять: он подошел к официанту, стоявшему
за буфетом, и стал с ним о
том, о сем толковать, а сам в это время таскал с ваз фрукты и конфеты и клал их в шляпу свою.
— Полюби она кого-нибудь другого, я уверен, что спокойней бы это перенес; но тут при одной мысли, что она любит этого негодяя, у меня
вся кровь бросается в голову; при каждом ее взгляде на этого господина, при каждой их прогулке вдвоем мне представляется, что целый мир плюет мне
за то в лицо!..
Она девушка, а между
тем делается матерью, — это, вероятно, распространится по
всей Москве, и ей очень трудно будет оставить Елену начальницей женского учебного заведения; но в
то же время она ни
за что не хотела отпустить от себя Елену, так как
та ей очень нравилась и казалась необыкновенной умницей. «Ничего, как-нибудь уговорю, успокою этих старикашек; они сами
все очень развратны!» — подумала про себя Анна Юрьевна.
Получив на
все свои развязные слова и приветствия почти полное молчание, Архангелов счел
за лучше удалиться; но не ушел совсем из комнаты, а стал тут же ходить с своим приятелем взад и вперед по
той именно стороне стола, на которой сидели Елена и князь.
—
За то, что эти господа болтали что-то такое про
всех нас.
Прежде
всего она предположила заехать
за Миклаковым; но, так как она и прежде еще
того бывала у него несколько раз в номерах, а потому очень хорошо знала образ его жизни, вследствие чего, сколько ни была расстроена, но прямо войти к нему не решилась и предварительно послала ему сказать, что она приехала.
Княгиня, в свою очередь, переживала тоже довольно сильные ощущения: она очень хорошо догадалась, что муж из ревности к ней вышел до такой степени из себя в парке и затеял
всю эту сцену с Архангеловым; она только не знала хорошенько, что такое говорила с ним Елена в соседней комнате, хотя в
то же время ясно видела, что они там
за что-то поссорились между собой.
Князь подал Миклакову письмо княгини, которое
тот внимательно прочел, и вслед
за тем все лицо его приняло какое-то умиленное выражение.
Все эти подозрения и намеки, высказанные маленьким обществом Григоровых барону, имели некоторое основание в действительности: у него в самом деле кое-что начиналось с Анной Юрьевной; после
того неприятного ужина в Немецком клубе барон дал себе слово не ухаживать больше
за княгиней; он так же хорошо, как и она, понял, что князь начудил
все из ревности, а потому подвергать себя по этому поводу новым неприятностям барон вовсе не желал,
тем более, что черт знает из-за чего и переносить
все это было, так как он далеко не был уверен, что когда-нибудь увенчаются успехом его искания перед княгиней; но в
то же время переменить с ней сразу тактику и начать обращаться холодно и церемонно барону не хотелось, потому что это прямо значило показать себя в глазах ее трусом, чего он тоже не желал.
— Ах, пожалуйста! — воскликнула Анна Юрьевна, и таким образом вместо нотариуса они проехали к Сиу, выпили там шоколаду и потом заехали опять в дом к Анне Юрьевне, где она и передала
все бумаги барону. Она, кажется, начала уже понимать, что он ухаживает
за ней немножко. Барон два дня и две ночи сидел над этими бумагами и из них увидел, что
все дела у Анны Юрьевны хоть и были запущены, но
все пустые,
тем не менее, однако, придя к ней, он принял серьезный вид и даже несколько мрачным голосом объяснил ей...
Барон в этом случае, благодаря своему петербургскому высокомерию, полагал, что стоит ему только показаться в Москве в своих модных пиджаках, с дорогой своей тросточкой и если при этом узнается, что он действительный статский советник и кавалер станиславской звезды,
то все московские невесты сами побегут
за ним; но вышло так, что на
все те качества никто не счел
за нужное хоть бы малейшее обратить внимание.
Все прежние планы в голове барона мгновенно изменились, и он прежде
всего вознамерился снискать расположение Анны Юрьевны, а потом просить ее руки и сердца; она перед
тем только получила известие из-за границы, что муж ее умер там.
За такого рода качества ему, разумеется, немало доставалось, так что от многих домов ему совсем отказали; товарищи нередко говорили ему дурака и подлеца, но Николя не унимался и даже год от году
все больше и больше начинал изливать из себя
то, что получал он из внешнего мира посредством уха и глаза.
Елизавета Петровна, в самом деле, перед
тем только била и таскала Марфушу
за волосы по
всем почти комнатам, так что сама даже утомилась и бросилась после
того на постель; а добродушная Марфуша полагала, что это так и быть должно, потому что очень считала себя виноватою, расстроив барыню с барышней своей болтовней.
Николя, например, узнал, что г-жа Петицкая — ни от кого не зависящая вдова; а она у него выпытала, что он с m-lle Пижон покончил
все, потому будто бы, что она ему надоела; но в сущности m-lle Пижон его бросила и по этому поводу довольно откровенно говорила своим подругам, что подобного свинью нельзя к себе долго пускать, как бы он ни велики платил
за то деньги.
— Целую тысячу, — повторил Елпидифор Мартыныч, неизвестно каким образом сосчитавший, сколько ему князь давал. — Но я тут, понимаете, себя не помнил — к-ха!..
Весь исполнен был молитвы и благодарности к богу — к-ха… Мне даже, знаете, обидно это показалось: думаю, я спас жизнь — к-ха! — двум существам, а мне
за это деньгами платят!.. Какие сокровища могут вознаградить
за то?.. «Не надо, говорю, мне ничего!»
Сделав над собой всевозможное усилие, чтобы овладеть собою, он прежде
всего вознамерился приласкаться к отцу Иоанну и, пользуясь
тем, что в это время вошла в залу Елизавета Петровна и общим поклоном просила
всех садиться
за завтрак, параднейшим образом расставленный официантами старца, — он, как бы совершенно добродушным образом, обратился к нему...
С вашей стороны прошу быть совершенно откровенною, и если вам не благоугодно будет дать благоприятный на мое письмо ответ,
за получением которого не премину я сам прийти,
то вы просто велите вашим лакеям прогнать меня: „не смей-де, этакая демократическая шваль, питать такие чувства к нам, белокостным!“
Все же сие будет легче для меня, чем сидеть веки-веченские в холодном и почтительном положении перед вами, тогда как душа требует пасть перед вами ниц и молить вас хоть о маленькой взаимности».
Задняя тройка шла молча и как-то неуклюже шагая. В передней паре один одет был разбойником, с огромным кинжалом
за поясом, а другой — кучером с арапником. Задние же
все наряжены были в потасканные грубые костюмы капуцинов, с огромными четками в руках. Проходя мимо
того бенуара, в котором поместился Николя со своей маской, разбойник кивнул головой своему товарищу и проговорил несколько взволнованным голосом...
Она в этом случае имела совершенно иные виды: слывя между
всеми своими знакомыми, конечно, немножко
за кокетку, но в
то же время
за женщину весьма хорошей нравственности,
тем не менее однако, г-жа Петицкая, при муже и во вдовстве, постоянно имела обожателей, но только она умела это делать как-то необыкновенно скрытно: видалась с ними по большей части не дома, а если и дома,
то всегда подбирала прислугу очень глупую и ничего не понимающую.
Скрыть это и носить в этом отношении маску князь видел, что на этот, по крайней мере, день в нем недостанет сил, — а потому он счел
за лучшее остаться дома, просидел на прежнем своем месте
весь вечер и большую часть ночи, а когда на другой день случайно увидел в зеркале свое пожелтевшее и измученное лицо,
то почти не узнал себя.
Кроме
того, отъезд княгини
за границу она находила недурным и для себя, потому что этим окончательно успокаивалась ее ревность; сообразив
все это, Елена прежде
всего хотела перетолковать с Миклаковым и, не любя откладывать никакого своего намерения, она сейчас же отправилась к нему.
— Лучше
всего за границу!.. Пусть с вами едет и господин Миклаков! — отвечал князь, как бы поняв ее страх. — Я, конечно, обеспечу вас совершенно состоянием: мое в этом случае, как и прежде, единственное желание будет, чтобы вы и я после
того могли открыто и всенародно говорить, что мы разошлись.
— Разве можно так говорить о женщине! — проговорила она: вообще ее часто начинал шокировать грубый и резкий тон Миклакова. — И что
всего досаднее, — продолжала она, — мужчины не любят Петицкой
за то только, что она умная женщина; а между
тем сами говорят, что они очень любят умных женщин.
— Знаю это я-с! — подхватил Елпидифор Мартыныч. — Сколько раз сама мне говорила: «Как у Христа
за пазухой, говорит, живу; кроме откормленных индеек и кондитерской телятины ничего не ем…» А
все еще недовольна
тем: дерзкая этакая женщина, нахальная… неглупая, но уж, ух, какая бедовая!
Когда
все, наконец, уселись
за столом и Елена стала разливать горячее,
то с удивлением посмотрела в миску.
Барон в
том же молчании, которое сохранял
все время, последовал
за ней, так что князь, провожая их, спросил его даже...
Вы, как мужчина, может быть, не совсем поймете меня: если б я князя не знала прежде и для блага поляков нужно было бы сделаться его любовницей, я ни минуты бы не задумалась; но я любила этого человека, я некогда к ногам его кинула
всю мою будущность, я думала
всю жизнь мою пройти с ним рука об руку, и он
за все это осмеливается в присутствии моем проклинать себя
за то, что расстроил свою семейную жизнь, разрушил счастие преданнейшей ему женщины,
то есть полуидиотки его супруги!..
— Прежде
всего, — продолжала Елена, как бы придумав кое-что, — я одного из моих новых покровителей, юного Оглоблина, заставлю раздать билеты на лотерею, для которой соберу кой-какие из своих вещей, оберу у подруг моих разные безделушки;
за все это, конечно, выручится очень маленькая сумма, но пока и
то лучше пустого места…
Эти пятнадцать тысяч ему следовало бы подарить!» — решил князь мысленно; но в
то же время у него в голове сейчас явилось новое противоречие
тому: «Этими пятнадцатью тысячами дело никак бы не кончилось, — думал он, — Елена, подстрекаемая Жуквичем, вероятно, пойдет по этому пути
все дальше и дальше и, чего доброго, вступит в какой-нибудь польский заговор!» Князь был не трус, готов был стать в самую отчаянную и рискованную оппозицию и даже с удовольствием бы принял всякое политическое наказание, но он хотел, чтоб это последовало над ним
за какое-нибудь дорогое и близкое сердцу его дело.
Жуквич посидел еще некоторое время, и если б Елена повнимательней наблюдала
за ним,
то заметила бы, что он был как на иголках; наконец, он поднялся и стал прощаться с Еленой; но деньги
все еще не клал в карман, а держал только их в своей руке и таким образом пошел; но, выйдя в сени, немедля
всю пачку засунул в свой совершенно пустой бумажник; потом этот бумажник положил в боковой карман своего сюртука, а самый сюртук наглухо застегнул и, ехав домой, беспрестанно ощупывал
тот бок сюртука, где лежал бумажник.
Николя, как и большая часть глупых людей, при
всей своей видимой доброте, был в
то же время зол и мстителен. Взбесясь на Елену
за то, что она — тогда как он схлопотал ей место и устроил лотерею — осмелилась предпочесть ему другого, он решился насказать на нее отцу своему с
тем, чтобы
тот вытурил Елену с ее места. Для этого он пришел опять в присутствие к старику.
— Чтобы не было у меня вперед этого! Никогда не было! — закричал вдруг генерал и погрозил даже пальцем смотрителю. — Я теперь ее выгоняю вон!.. Но она…
все еще, может быть, проживет тут… день и два… чтобы совсем у ней не было в эти дни огня… совсем!.. Я с вас спрошу, — вы мне
за то ответите!
Минут через пятнадцать раздались в следующих комнатах правильные шаги, и вслед
за тем показался и сам полковник с височками, с небольшим хохолком, с нафабренными усами, в стоячем галстуке и сюртуке, с георгиевским крестом в петлице. По
всему туалету его заметно было, что он только что прифрантился.
Из последних слов полковника Елена очень ясно заключила, что он
все бы ей позволил, с
тем только, чтоб и она ему позволила ухаживать
за собой, и этим он показался ей еще противнее.
Княгиня между
тем продолжала наблюдать
за ним и, видя, что тревога на лице у него
все более и более усиливалась, спросила его...