Неточные совпадения
Заседатель земского суда как, бывало, попадет иуда
на следствие, так месяца два, три и
не выедет: все по гостям, а исправник, которого очень все любили, просто
не выезжал оттуда: круглый год ездил от одного помещика к другому.
На баллотировках боярщинцы всегда действовали заодно и, надобно сказать, имели там значительный голос, тем более
что сам губернский предводитель был из числа их.
Последнее обстоятельство
не понравилось особенно тем из соседей, у которых
на руках были взрослые дочери, потому
что Мановский, несмотря
на невыгодные слухи об отце, был очень выгодный жених.
Так прошли два года. Задор-Мановский сделался одним из главных представителей между помещиками Боярщины. Его все уважали, даже поговаривали,
что вряд ли он
не будет
на следующую баллотировку предводителем. Дамам это было очень досадно. «Вот уж нечего сказать, будет у нас предводительша, дает же бог этаким счастье», — говорили они…
— Прах бы вас взял и с барыней! Чуть их до смерти
не убили!.. Сахарные какие!.. А коляску теперь чини!.. Где кузнец-то?.. Свой вон, каналья, гвоздя сковать
не умеет; теперь посылай в чужие люди!.. Одолжайся!.. Уроды этакие! И та-то, ведь как же, богу молиться! Богомольщица немудрая, прости господи! Ступай и скажи сейчас Сеньке, чтобы ехал к предводителю и попросил, нельзя ли кузнеца одолжить, дня
на два, дескать!
Что глаза-то выпучил?
—
Что у нас теперь делают? — спросил он, садясь в угол и
не глядя
на жену.
— Кто вас знал,
что вы аферисты этакие! За меня в Москве купчихи шли,
не вам чета, со ста тысячами. Так ведь как же, фу ты, боже мой, какое богатство показывали! Экипаж —
не экипаж, лошади —
не лошади, по Петербургам да по Москвам разъезжали, миллионеры какие, а
на поверку-то вышло — нуль! Этакой подлости мужик порядочный
не сделает, как милый родитель ваш, а еще генерал!
— За
что вы меня мучите, — проговорила, наконец, она грустным голосом, —
что я вам сделала? Я просила и прошу вас об одном, чтоб вы
не бранили при мне моего отца. Он
не виноват, он
не знал,
что вы женитесь
не на мне, а
на состоянии.
Сам хозяин, маленький, седенький старичок, с очень добрым лицом, в камлотовом сюртуке, разговаривал с сидевшей с ним рядом
на диване толстою барынею Уситковою, которая говорила с таким жаром,
что,
не замечая сама того, брызгала слюнями во все стороны.
В числе ее поклонников был, между прочим, и Задор-Мановский, суровый и мрачный Задор-Мановский, и надобно сказать,
что до сего времени Клеопатра Николаевна предпочитала его прочим: она часто ездила с ним верхом, принимала его к себе во всякое время, а главное, терпеть
не могла его жены, с которой она, несмотря
на дружеское знакомство с мужем, почти
не кланялась.
— Надо полагать,
что на год, если только
не соскучится, — начал он, а потом, склонивши головку немного набок, продолжал: — Сегодня за кофеем уморил меня со смеху старик. — «Тесен, говорит, Ваня, у меня здесь дом». Каменской дом тесен, в тридцать комнат!
Все себе дали слово:
на другой же день явиться к графу для засвидетельствования глубочайшего почтения, и только четыре лица
не разделяли общего чувства; это были: Задор-Мановский, который, любя управлять чужими мнениями,
не любил их принимать от других; Анна Павловна,
не замечавшая и
не видевшая ничего,
что происходило вокруг нее; потом Эльчанинов, которого в это время занимала какая-то мысль, — и, наконец, вдова, любовавшаяся в молчании задумчивым лицом своего собеседника.
Проживая таким образом лет около двадцати в Боярщине, Иван Александрыч как будто
не имел личного существования, а был каким-то телеграфом, который разглашал помещикам все,
что делал его дядя в Петербурге или
что делается в имении дяди; какой блистательный бал давал его дядя,
на котором один ужин стоил сто тысяч, и, наконец, какую к нему самому пламенную любовь питает его дядюшка.
Он посмотрел
на Анну Павловну, и ему показалось,
что ей тоже
не хотелось уезжать.
Мечты его и
на этом
не остановились; ему представлялось,
что у них уже есть прекрасный ребенок, к которому впоследствии очень кстати можно будет проговорить стихи Лермонтова...
Результат был тот,
что бедная девушка, как новая Татьяна, полная самоотвержения, чтоб угодить отцу, любя одного, отдала руку другому, впрочем, обрекая себя вперед
на полное повиновение и верность своему мужу; и действительно, с первых же дней она начала оказывать ему покорность и возможную внимательность, но
не понял и
не оценил ничего Мановский.
Бедная женщина,
не видя ничего в будущем, отторгнутая в настоящем от всего,
что ей было дорого, сосредоточилась
на прошедшем и с помощью мечтательного характера составила из него целый мирок.
Она вспомнила о назначенном свидании и решилась
не ходить
на него, решилась никуда
не выезжать, чтоб только
не встретиться с Эльчаниновым: видеться с этим человеком —
чего она так давно, так страстно желала — видеться с ним теперь ей было страшно!
Несмотря
на то,
что владельцы никогда
не жили в нем, оно постоянно поддерживалось и улучшалось,
что было, я думаю,
не столько по желанию самих графов, сколько делом немцев-управителей, присылаемых из Петербурга.
—
Что, Иван, все уж у меня перебывали здешние помещики? — спросил Сапега, даже
не взглянув
на того, к кому относились эти слова.
— Сядемте, — проговорила Анна Павловна, указывая
на сухое дерево. Голос ее дрожал. Видно было,
что она делала над собой усилие. — Я хочу с вами поговорить, — продолжала она, — опросить вас,
не изменились ли вы? Любите ли вы еще бедную Веру?
— Да. Он
не любит и
не уважает меня. Я беспрестанно должна выслушивать упреки,
что я бедна,
что его обманом женили
на мне.
Эта мрачная и темная гостиная
не казалась ей так скучна и печальна; ей думалось,
что легче, наконец, будет жить
на свете, потому
что теперь у ней есть человек, который поучаствует в ней, который разделит с ней ее горе.
— Очень вам благодарен, ваше сиятельство, за сделанную мне честь, — вежливо отвечал Мановский, — и прошу извинения,
что первый
не представился вам, но это единственно потому,
что меня
не было дома: я только
что сейчас вернулся. Прошу пожаловать, — продолжал он, показывая графу с почтением
на дверь в гостиную. — Жена сейчас выйдет: ей очень приятно будет встретить старого знакомого. Просите Анну Павловну, — прибавил он стоявшему у дверей лакею.
Анна Павловна почти вбежала в свою комнату и написала к Эльчанинову записку: «Простите меня,
что я
не могла исполнить обещания. Мой муж посылает меня к графу Сапеге, который был сегодня у нас. Вы знаете, могу ли я ему
не повиноваться?
Не огорчайтесь, добрый друг, этой неудачей: мы будем с вами видеться часто, очень часто. Приходите в понедельник
на это место, я буду непременно. Одна только смерть может остановить меня. До свиданья».
Эльчанинов ничего
не мог понять. Он догадался, впрочем,
что Анна Павловна уехала к графу Сапеге, о котором он слышал от многих. Но зачем уехала, и как одна, и в тот именно день, когда назначено было свидание? Ему сделалось
не на шутку грустно и досадно.
— Ну, да-с, мы и ничего, только я и говорю: «Съездим-ка, говорю, и мы, Карп Федорыч, завтра в Могилки; я же Анны Павловны давно
не видала». — «Хорошо», говорит.
На другой день поутру к нам приехали Симановские. Мы им говорим,
что едем. «Ах, говорят, это и прекрасно, и мы с вами съездим». Поехали. Граф уж тут, и, ах, Алексей Михайлыч! вы представить себе
не можете, какие сцены мы видели, и я одному только
не могу надивиться, каким образом Михайло Егорыч, человек
не глупый бы…
Разговор прекратился
на несколько минут. Веселая и беспечная Клеопатра Николаевна была решительно
не в духе. Задор-Мановский сидел, потупя голову. Эльчанинов придумывал средства,
чем бы разбесить своего соперника: об Анне Павловне… Увы!.. она
не приходила ему в голову, и в Задор-Мановском он уже видел в эту минуту
не мужа ее, а искателя вдовы.
— О том,
что наши северные женщины любят как-то холодно и расчетливо. Они никогда, под влиянием страсти,
не принесут ни одной жертвы, если только тысячи обстоятельств
не натолкнут их
на то.
Задор-Мановский, наблюдавший молчание, при этих словах посмотрел
на вдову. Она потупилась и ничего
не отвечала. Эльчанинову показалось,
что она боится или по крайней мере остерегается Мановского, и он с упорством стал продолжать разговор в том же тоне.
Эльчанинов,
не могший подавить в себе досады,
не говорил ни слова.
На столовых часах пробило двенадцать. Вошел слуга и доложил,
что ужин готов. Хозяйка и гости вышли в залу и сели за стол.
Когда я, мужчина,
не могу без отвращения смотреть
на него,
что же должна чувствовать она!» Ему хотелось убить Задор-Мановского.
— Нет, вы
не любите вашего мужа, — возразил Сапега, внимательно смотря
на свою гостью. — Вы
не можете любить его, потому
что он сам вас
не любит и
не понимает.
— Умоляю вас, граф,
не унижайте меня; я несчастлива и без того! — сказала она, заливаясь слезами, и столько глубоких страданий, жалоб и моления, столько чистоты и непорочности сердца послышалось в этих словах,
что Сапега, несмотря
на свое увлечение, как бы невольно остановился.
Во весь остальной день граф
не возобновлял первого разговора. Он просил Анну Павловну играть
на фортепиано, с восторгом хвалил ее игру, показывал ей альбомы с рисунками, водил в свою картинную галерею, отбирал ей книги из библиотеки. Узнавши,
что она любит цветы, он сам повел ее в оранжереи, сам вязал для нее из лучших цветов букеты, одним словом, сделался внимательным родственником и больше ничего.
— Помещик-с, молодой человек, образованный, умный. Ба-ба, думаю себе, вот оно
что! Подхожу; переконфузились;
на обоих лица нет; однако ничего: поздоровались. Я передал приказание вашего сиятельства. Анна Павловна нечего уж и
не понимает! Иван Александрыч… Валерьян Александрыч… говорит и сама
не знает
что.
Ну, я
что ж, и
не стал больше расспрашивать; еду потом назад, гляжу: Валерьян Александрыч дожидается и только
что не стал передо мной
на колени.
На что женщина
не решается в горьком и безнадежном положении, когда будут предлагать ей
не только избавить от окружающего ее зла, но откроют перед ней перспективу удовольствий, богатства и всех благ, которые так чаруют молодость.
Иван Александрыч вышел из кабинета
не с такой поспешностью, как делал это прежде, получая от графа какое-либо приказание. В первый раз еще было тягостно ему поручение дяди, в первый раз он почти готов был отказаться от него: он без ужаса
не мог представить себе минуты, когда он будет рассказывать Мановскому; ему так и думалось,
что тот с первых же слов пришибет его
на месте.
— Да, похимости [Похимости — поворожи, поколдуй; здесь — постарайся исправить.], брат, у меня
на мельнице; черт ее знает
что сделалось:
не промалывает. Мои-то, дурачье, никак в толк взять
не могут.
Инстинкт женщины очень ясно говорил,
что участие графа было
не бескорыстное и
не родственное, так
что она
не хотела было даже отвечать; но совершенно иными глазами взглянул
на это Эльчанинов.
Я
не забывала вас, я
не отторгалась от вашей признательной дружбы; я помнила вас всегда, ценила и надеялась
на вас, но
не обращалась к вам потому,
что только теперь еще едва поправляюсь от тяжкой болезни.
— Как это можно! В городе большая разница, — возразил Савелий. — Там вы будете у него
не на глазах. Вы можете жить по разным домам!.. Будет подозрение, да улики, по крайности,
не будет… А покровитель? Помните,
что вы сами мне говорили об этом покровителе?
Между тем граф часу в первом пополудни был по-прежнему в своей гостиной: хотя туалет его был все так же изыскан, но он, казалось, в этот раз был в более спокойном состоянии духа,
чем перед первым визитом Анны Павловны: он
не ходил по комнате тревожными шагами,
не заглядывал в окно, а спокойно сидел
на диване, и перед ним лежала раскрытая книга.
Более любопытные даже приезжали к ней в усадьбу, чтобы посмотреть
на оставленного мужа, но им никогда
не удавалось встретить Мановского, хотя очи и слышали,
что в этот самый день он проезжал в Ярцово.
Не замечать Мановского они
не могли, потому
что чувствовали к нему невольное уважение; кроме того, им хотелось поговорить с ним и, если возможно, выведать,
что у него
на душе, тем более,
что все заметили перемену в лице Мановского.
Впрочем, тот однажды нашел случай и спросил его: придумал ли он какое-нибудь средство уехать, но Эльчанинов, рассказав очень подробно весь свой разговор с графом, решительно объявил,
что он без воли Сапеги ничего
не хочет делать и во всем полагается
на его советы.
Любовь,
не представлявшая ничего рельефного, ничего выпуклого,
что обыкновенно действует
на характеры впечатлительные, но
не глубокие,
не могла уже увлекать Эльчанинова; он был слишком еще молод да и по натуре вряд ли способен к семейной жизни.
В этой мысли поддерживал его сам граф, который, бывши с ним весьма любезен, постоянно и тонко намекал
на его необыкновенные способности и жалел только о том,
что подобный ему молодой человек
не служит и даром губит свой век.
— Вчера я был
на почте, — начал Савелий, — и встретил там человека Мановского. Он получил письмо с черною печатью. Я, признаться сказать, попросил мне показать.
На конверте написано,
что из Кременчуга, а там живет папенька Анны Павловны. Я боюсь,
не умер ли он?
Сидя в гостиной, он рвал
на себе волосы, проклинал себя и Мановского, хотел даже разбить себе голову об ручку дивана, потом отложил это намерение до того времени, когда Анна Павловна умрет; затем, несколько успокоившись, заглянул в спальню больной и, видя,
что она открыла уже глаза, махнул ей только рукой, чтоб она
не тревожилась, а сам воротился в гостиную и лег
на диван.