Неточные совпадения
В угольной из этих лавочек, или, лучше, в окне, помещался сбитенщик с самоваром из красной меди и лицом так же красным, как самовар, так
что издали можно бы подумать,
что на окне стояло два самовара, если б один самовар
не был с черною как смоль бородою.
Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом,
на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц
на морском берегу; те же картины во всю стену, писанные масляными красками, — словом, все то же,
что и везде; только и разницы,
что на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда
не видывал.
Когда половой все еще разбирал по складам записку, сам Павел Иванович Чичиков отправился посмотреть город, которым был, как казалось, удовлетворен, ибо нашел,
что город никак
не уступал другим губернским городам: сильно била в глаза желтая краска
на каменных домах и скромно темнела серая
на деревянных.
Коцебу, в которой Ролла играл г. Поплёвин, Кору — девица Зяблова, прочие лица были и того менее замечательны; однако же он прочел их всех, добрался даже до цены партера и узнал,
что афиша была напечатана в типографии губернского правления, потом переворотил
на другую сторону: узнать, нет ли там чего-нибудь, но,
не нашедши ничего, протер глаза, свернул опрятно и положил в свой ларчик, куда имел обыкновение складывать все,
что ни попадалось.
О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор его в таких случаях принимал несколько книжные обороты:
что он
не значащий червь мира сего и
не достоин того, чтобы много о нем заботились,
что испытал много
на веку своем, претерпел
на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже
на жизнь его, и
что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и
что, прибывши в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам.
Вот все,
что узнали в городе об этом новом лице, которое очень скоро
не преминуло показать себя
на губернаторской вечеринке.
Нельзя утаить,
что почти такого рода размышления занимали Чичикова в то время, когда он рассматривал общество, и следствием этого было то,
что он наконец присоединился к толстым, где встретил почти всё знакомые лица: прокурора с весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом так, как будто бы говорил: «Пойдем, брат, в другую комнату, там я тебе что-то скажу», — человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного человека, — которые все приветствовали его, как старинного знакомого,
на что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем,
не без приятности.
На что Чичиков с весьма вежливым наклонением головы и искренним пожатием руки отвечал,
что он
не только с большою охотою готов это исполнить, но даже почтет за священнейший долг.
О
чем бы разговор ни был, он всегда умел поддержать его: шла ли речь о лошадином заводе, он говорил и о лошадином заводе; говорили ли о хороших собаках, и здесь он сообщал очень дельные замечания; трактовали ли касательно следствия, произведенного казенною палатою, — он показал,
что ему небезызвестны и судейские проделки; было ли рассуждение о бильярдной игре — и в бильярдной игре
не давал он промаха; говорили ли о добродетели, и о добродетели рассуждал он очень хорошо, даже со слезами
на глазах; об выделке горячего вина, и в горячем вине знал он прок; о таможенных надсмотрщиках и чиновниках, и о них он судил так, как будто бы сам был и чиновником и надсмотрщиком.
Хотя, конечно, они лица
не так заметные, и то,
что называют второстепенные или даже третьестепенные, хотя главные ходы и пружины поэмы
не на них утверждены и разве кое-где касаются и легко зацепляют их, — но автор любит чрезвычайно быть обстоятельным во всем и с этой стороны, несмотря
на то
что сам человек русский, хочет быть аккуратен, как немец.
На что Петрушка ничего
не отвечал и старался тут же заняться каким-нибудь делом; или подходил с щеткой к висевшему барскому фраку, или просто прибирал что-нибудь.
Проехавши пятнадцатую версту, он вспомнил,
что здесь, по словам Манилова, должна быть его деревня, но и шестнадцатая верста пролетела мимо, а деревни все
не было видно, и если бы
не два мужика, попавшиеся навстречу, то вряд ли бы довелось им потрафить
на лад.
Для пополнения картины
не было недостатка в петухе, предвозвестнике переменчивой погоды, который, несмотря
на то
что голова продолблена была до самого мозгу носами других петухов по известным делам волокитства, горланил очень громко и даже похлопывал крыльями, обдерганными, как старые рогожки.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился
на борзых собак; другому кажется,
что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться
на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего
не было.
Когда приходил к нему мужик и, почесавши рукою затылок, говорил: «Барин, позволь отлучиться
на работу, пóдать заработать», — «Ступай», — говорил он, куря трубку, и ему даже в голову
не приходило,
что мужик шел пьянствовать.
— А, нет! — сказал Чичиков. — Мы напишем,
что они живы, так, как стоит действительно в ревизской сказке. Я привык ни в
чем не отступать от гражданских законов, хотя за это и потерпел
на службе, но уж извините: обязанность для меня дело священное, закон — я немею пред законом.
Каких гонений, каких преследований
не испытал, какого горя
не вкусил, а за
что? за то,
что соблюдал правду,
что был чист
на своей совести,
что подавал руку и вдовице беспомощной, и сироте-горемыке!..
— Прощайте, миленькие малютки! — сказал Чичиков, увидевши Алкида и Фемистоклюса, которые занимались каким-то деревянным гусаром, у которого уже
не было ни руки, ни носа. — Прощайте, мои крошки. Вы извините меня,
что я
не привез вам гостинца, потому
что, признаюсь,
не знал даже, живете ли вы
на свете, но теперь, как приеду, непременно привезу. Тебе привезу саблю; хочешь саблю?
Бонапарт ты проклятый!» Потом прикрикнул
на всех: «Эй вы, любезные!» — и стегнул по всем по трем уже
не в виде наказания, но чтобы показать,
что был ими доволен.
Селифан, прерванный тоже
на самой середине речи, смекнул,
что, точно,
не нужно мешкать, вытащил тут же из-под козел какую-то дрянь из серого сукна, надел ее в рукава, схватил в руки вожжи и прикрикнул
на свою тройку, которая чуть-чуть переступала ногами, ибо чувствовала приятное расслабление от поучительных речей.
Так как русский человек в решительные минуты найдется,
что сделать,
не вдаваясь в дальние рассуждения, то, поворотивши направо,
на первую перекрестную дорогу, прикрикнул он: «Эй вы, други, почтенные!» — и пустился вскачь, мало помышляя о том, куда приведет взятая дорога.
— Нет, барин, нигде
не видно! — После
чего Селифан, помахивая кнутом, затянул песню
не песню, но что-то такое длинное,
чему и конца
не было. Туда все вошло: все ободрительные и побудительные крики, которыми потчевают лошадей по всей России от одного конца до другого; прилагательные всех родов без дальнейшего разбора, как
что первое попалось
на язык. Таким образом дошло до того,
что он начал называть их наконец секретарями.
Между тем Чичиков стал примечать,
что бричка качалась
на все стороны и наделяла его пресильными толчками; это дало ему почувствовать,
что они своротили с дороги и, вероятно, тащились по взбороненному полю. Селифан, казалось, сам смекнул, но
не говорил ни слова.
— Как милости вашей будет завгодно, — отвечал
на все согласный Селифан, — коли высечь, то и высечь; я ничуть
не прочь от того. Почему ж
не посечь, коли за дело,
на то воля господская. Оно нужно посечь, потому
что мужик балуется, порядок нужно наблюдать. Коли за дело, то и посеки; почему ж
не посечь?
На такое рассуждение барин совершенно
не нашелся,
что отвечать.
Селифан,
не видя ни зги, направил лошадей так прямо
на деревню,
что остановился только тогда, когда бричка ударилася оглоблями в забор и когда решительно уже некуда было ехать.
Он послал Селифана отыскивать ворота,
что, без сомнения, продолжалось бы долго, если бы
на Руси
не было вместо швейцаров лихих собак, которые доложили о нем так звонко,
что он поднес пальцы к ушам своим.
Чичиков поблагодарил хозяйку, сказавши,
что ему
не нужно ничего, чтобы она
не беспокоилась ни о
чем,
что, кроме постели, он ничего
не требует, и полюбопытствовал только знать, в какие места заехал он и далеко ли отсюда пути к помещику Собакевичу,
на что старуха сказала,
что и
не слыхивала такого имени и
что такого помещика вовсе нет.
— Ну, вот тебе постель готова, — сказала хозяйка. — Прощай, батюшка, желаю покойной ночи. Да
не нужно ли еще
чего? Может, ты привык, отец мой, чтобы кто-нибудь почесал
на ночь пятки? Покойник мой без этого никак
не засыпал.
Окинувши взглядом комнату, он теперь заметил,
что на картинах
не всё были птицы: между ними висел портрет Кутузова и писанный масляными красками какой-то старик с красными обшлагами
на мундире, как нáшивали при Павле Петровиче.
Читатель, я думаю, уже заметил,
что Чичиков, несмотря
на ласковый вид, говорил, однако же, с большею свободою, нежели с Маниловым, и вовсе
не церемонился.
Надобно сказать,
что у нас
на Руси если
не угнались еще кой в
чем другом за иностранцами, то далеко перегнали их в умении обращаться.
Прошу посмотреть
на него, когда он сидит среди своих подчиненных, — да просто от страха и слова
не выговоришь! гордость и благородство, и уж
чего не выражает лицо его? просто бери кисть, да и рисуй...
— Ну, видите, матушка. А теперь примите в соображение только то,
что заседателя вам подмасливать больше
не нужно, потому
что теперь я плачу за них; я, а
не вы; я принимаю
на себя все повинности. Я совершу даже крепость
на свои деньги, понимаете ли вы это?
— Послушайте, матушка… эх, какие вы!
что ж они могут стоить? Рассмотрите: ведь это прах. Понимаете ли? это просто прах. Вы возьмите всякую негодную, последнюю вещь, например, даже простую тряпку, и тряпке есть цена: ее хоть, по крайней мере, купят
на бумажную фабрику, а ведь это ни
на что не нужно. Ну, скажите сами,
на что оно нужно?
— Уж это, точно, правда. Уж совсем ни
на что не нужно; да ведь меня одно только и останавливает,
что ведь они уже мертвые.
— А может, в хозяйстве-то как-нибудь под случай понадобятся… — возразила старуха, да и
не кончила речи, открыла рот и смотрела
на него почти со страхом, желая знать,
что он
на это скажет.
— Да
не найдешь слов с вами! Право, словно какая-нибудь,
не говоря дурного слова, дворняжка,
что лежит
на сене: и сама
не ест сена, и другим
не дает. Я хотел было закупать у вас хозяйственные продукты разные, потому
что я и казенные подряды тоже веду… — Здесь он прилгнул, хоть и вскользь, и без всякого дальнейшего размышления, но неожиданно удачно. Казенные подряды подействовали сильно
на Настасью Петровну, по крайней мере, она произнесла уже почти просительным голосом...
— Нет, матушка
не обижу, — говорил он, а между тем отирал рукою пот, который в три ручья катился по лицу его. Он расспросил ее,
не имеет ли она в городе какого-нибудь поверенного или знакомого, которого бы могла уполномочить
на совершение крепости и всего,
что следует.
Чичиков оглянулся и увидел,
что на столе стояли уже грибки, пирожки, скородумки, шанишки, пряглы, блины, лепешки со всякими припеками: припекой с лучком, припекой с маком, припекой с творогом, припекой со сняточками, и невесть
чего не было.
Чичиков уверил ее,
что не завезет, и Коробочка, успокоившись, уже стала рассматривать все,
что было во дворе ее; вперила глаза
на ключницу, выносившую из кладовой деревянную побратиму [Побратима — «шарообразный сосуд деревянный, с узким горлом; кладут мед, варенье».
Не то
на свете дивно устроено: веселое мигом обратится в печальное, если только долго застоишься перед ним, и тогда бог знает
что взбредет в голову.
Точно ли так велика пропасть, отделяющая ее от сестры ее, недосягаемо огражденной стенами аристократического дома с благовонными чугунными лестницами, сияющей медью, красным деревом и коврами, зевающей за недочитанной книгой в ожидании остроумно-светского визита, где ей предстанет поле блеснуть умом и высказать вытверженные мысли, мысли, занимающие по законам моды
на целую неделю город, мысли
не о том,
что делается в ее доме и в ее поместьях, запутанных и расстроенных благодаря незнанью хозяйственного дела, а о том, какой политический переворот готовится во Франции, какое направление принял модный католицизм.
Для него решительно ничего
не значат все господа большой руки, живущие в Петербурге и Москве, проводящие время в обдумывании,
что бы такое поесть завтра и какой бы обед сочинить
на послезавтра, и принимающиеся за этот обед
не иначе, как отправивши прежде в рот пилюлю; глотающие устерс, [Устерс — устриц.] морских пауков и прочих чуд, а потом отправляющиеся в Карлсбад или
на Кавказ.
Но господа средней руки,
что на одной станции потребуют ветчины,
на другой поросенка,
на третьей ломоть осетра или какую-нибудь запеканную колбасу с луком и потом как ни в
чем не бывало садятся за стол в какое хочешь время, и стерляжья уха с налимами и молоками шипит и ворчит у них меж зубами, заедаемая расстегаем или кулебякой с сомовьим плёсом, [Сомовий плёс — «хвост у сома, весь из жира».
Не один господин большой руки пожертвовал бы сию же минуту половину душ крестьян и половину имений, заложенных и незаложенных, со всеми улучшениями
на иностранную и русскую ногу, с тем только, чтобы иметь такой желудок, какой имеет господин средней руки; но то беда,
что ни за какие деньги, нижé имения, с улучшениями и без улучшений, нельзя приобресть такого желудка, какой бывает у господина средней руки.
Герой наш, по обыкновению, сейчас вступил с нею в разговор и расспросил, сама ли она держит трактир, или есть хозяин, и сколько дает доходу трактир, и с ними ли живут сыновья, и
что старший сын холостой или женатый человек, и какую взял жену, с большим ли приданым или нет, и доволен ли был тесть, и
не сердился ли,
что мало подарков получил
на свадьбе, — словом,
не пропустил ничего.
Чичиков узнал Ноздрева, того самого, с которым он вместе обедал у прокурора и который с ним в несколько минут сошелся
на такую короткую ногу,
что начал уже говорить «ты», хотя, впрочем, он с своей стороны
не подал к тому никакого повода.
— Чичиков взглянул и увидел точно,
что на нем
не было ни цепочки, ни часов.
Одна была такая разодетая, рюши
на ней, и трюши, и черт знает
чего не было… я думаю себе только: «черт возьми!» А Кувшинников, то есть это такая бестия, подсел к ней и
на французском языке подпускает ей такие комплименты…