Неточные совпадения
Постепенно начиналась скептическая критика «значения личности в процессе творчества истории», — критика, которая через десятки лет уступила место неумеренному восторгу пред новым героем, «белокурой бестией» Фридриха Ницше. Люди быстро умнели и, соглашаясь с Спенсером,
что «из свинцовых инстинктов
не выработаешь золотого поведения», сосредоточивали силы и таланты свои
на «самопознании»,
на вопросах индивидуального бытия. Быстро подвигались к приятию лозунга «наше время —
не время широких задач».
И, в свою очередь, интересно рассказывала,
что еще пятилетним ребенком Клим трогательно ухаживал за хилым цветком, который случайно вырос в теневом углу сада, среди сорных трав; он поливал его,
не обращая внимания
на цветы в клумбах, а когда цветок все-таки погиб, Клим долго и горько плакал.
Но никто
не мог переспорить отца, из его вкусных губ слова сыпались так быстро и обильно,
что Клим уже знал: сейчас дед отмахнется палкой, выпрямится, большой, как лошадь в цирке, вставшая
на задние ноги, и пойдет к себе, а отец крикнет вслед ему...
Он всегда говорил,
что на мужике далеко
не уедешь,
что есть только одна лошадь, способная сдвинуть воз, — интеллигенция. Клим знал,
что интеллигенция — это отец, дед, мама, все знакомые и, конечно, сам Варавка, который может сдвинуть какой угодно тяжелый воз. Но было странно,
что доктор, тоже очень сильный человек,
не соглашался с Варавкой; сердито выкатывая черные глаза, он кричал...
Когда она так смотрела
на отца, Климу казалось,
что расстояние между ею и отцом увеличивается, хотя оба
не двигаются с мест.
Клим хотел напомнить бабушке,
что она рассказывала ему
не о таком доме, но, взглянув
на нее, спросил...
Он смущался и досадовал, видя,
что девочка возвращает его к детскому, глупенькому, но он
не мог,
не умел убедить ее в своей значительности; это было уже потому трудно,
что Лида могла говорить непрерывно целый час, но
не слушала его и
не отвечала
на вопросы.
Иногда Клим испытывал желание возразить девочке, поспорить с нею, но
не решался
на это, боясь,
что Лида рассердится. Находя ее самой интересной из всех знакомых девочек, он гордился тем,
что Лидия относится к нему лучше,
чем другие дети. И когда Лида вдруг капризно изменяла ему, приглашая в тарантас Любовь Сомову, Клим чувствовал себя обиженным, покинутым и ревновал до злых слез.
Старшая, Варя, отличалась от сестры своей только тем,
что хворала постоянно и
не так часто, как Любовь, вертелась
на глазах Клима.
Варавки жили
на этой квартире уже третий год, но казалось,
что они поселились только вчера, все вещи стояли
не на своих местах, вещей было недостаточно, комната казалась пустынной, неуютной.
Климу чаще всего навязывали унизительные обязанности конюха, он вытаскивал из-под стола лошадей, зверей и подозревал,
что эту службу возлагают
на него нарочно, чтоб унизить. И вообще игра в цирк
не нравилась ему, как и другие игры, крикливые, быстро надоедавшие. Отказываясь от участия в игре, он уходил в «публику»,
на диван, где сидели Павла и сестра милосердия, а Борис ворчал...
Лидия смотрела
на него искоса и хмурилась, Сомовы и Алина, видя измену Лидии, перемигивались, перешептывались, и все это наполняло душу Клима едкой грустью. Но мальчик утешал себя догадкой: его
не любят, потому
что он умнее всех, а за этим утешением, как тень его, возникала гордость, являлось желание поучать, критиковать; он находил игры скучными и спрашивал...
Туробоев, холодненький, чистенький и вежливый, тоже смотрел
на Клима, прищуривая темные, неласковые глаза, — смотрел вызывающе. Его слишком красивое лицо особенно сердито морщилось, когда Клим подходил к Лидии, но девочка разговаривала с Климом небрежно, торопливо, притопывая ногами и глядя в ту сторону, где Игорь. Она все более плотно срасталась с Туробоевым, ходили они взявшись за руки; Климу казалось,
что, даже увлекаясь игрою, они играют друг для друга,
не видя,
не чувствуя никого больше.
Но мать,
не слушая отца, — как она часто делала, — кратко и сухо сказала Климу,
что Дронов все это выдумал: тетки-ведьмы
не было у него; отец помер, его засыпало землей, когда он рыл колодезь, мать работала
на фабрике спичек и умерла, когда Дронову было четыре года, после ее смерти бабушка нанялась нянькой к брату Мите; вот и все.
Тут пришел Варавка, за ним явился Настоящий Старик, начали спорить, и Клим еще раз услышал
не мало такого,
что укрепило его в праве и необходимости выдумывать себя, а вместе с этим вызвало в нем интерес к Дронову, — интерес, похожий
на ревность.
На другой же день он спросил Ивана...
Учитель встречал детей молчаливой, неясной улыбкой; во всякое время дня он казался человеком только
что проснувшимся. Он тотчас ложился вверх лицом
на койку, койка уныло скрипела. Запустив пальцы рук в рыжие, нечесанные космы жестких и прямых волос, подняв к потолку расколотую, медную бородку,
не глядя
на учеников, он спрашивал и рассказывал тихим голосом, внятными словами, но Дронов находил,
что учитель говорит «из-под печки».
— Хи, хи, — захлебывался Дронов. — Наврал он
на Невского, — святой с татарами дружиться
не станет, шалишь! Оттого и помнить
не велел,
что наврал. Хорош учитель: учит, а помнить
не велит.
Привыкнув наблюдать за взрослыми, Клим видел,
что среди них началось что-то непонятное, тревожное, как будто все они садятся
не на те стулья,
на которых привыкли сидеть.
Как раньше, он смотрел
на всех теми же смешными глазами человека, которого только
что разбудили, но теперь он смотрел обиженно, угрюмо и так шевелил губами, точно хотел закричать, но
не решался.
— Ты
что, Клим? — быстро спросила мать, учитель спрятал руки за спину и ушел,
не взглянув
на ученика.
Не желая, чтоб она увидала по глазам его,
что он ей
не верит, Клим закрыл глаза. Из книг, из разговоров взрослых он уже знал,
что мужчина становится
на колени перед женщиной только тогда, когда влюблен в нее. Вовсе
не нужно вставать
на колени для того, чтоб снять с юбки гусеницу.
Вскочила и, быстро пробежав по бревнам, исчезла, а Клим еще долго сидел
на корме лодки, глядя в ленивую воду, подавленный скукой, еще
не испытанной им, ничего
не желая, но догадываясь, сквозь скуку,
что нехорошо быть похожим
на людей, которых он знал.
Ему казалось,
что бабушка так хорошо привыкла жить с книжкой в руках, с пренебрежительной улыбкой
на толстом, важном лице, с неизменной любовью к бульону из курицы,
что этой жизнью она может жить бесконечно долго, никому
не мешая.
Он преподавал русский язык и географию, мальчики прозвали его Недоделанный, потому
что левое ухо старика было меньше правого, хотя настолько незаметно,
что, даже когда Климу указали
на это, он
не сразу убедился в разномерности ушей учителя.
Мальчик с первых же уроков почувствовал,
что старик
не верит в него, хочет поймать его
на чем-то и высмеять.
— Ты
что не играешь? — наскакивал
на Клима во время перемен Иван Дронов, раскаленный докрасна, сверкающий, счастливый. Он действительно шел в рядах первых учеников класса и первых шалунов всей гимназии, казалось,
что он торопится сыграть все игры, от которых его оттолкнули Туробоев и Борис Варавка. Возвращаясь из гимназии с Климом и Дмитрием, он самоуверенно посвистывал, бесцеремонно высмеивая неудачи братьев, но нередко спрашивал Клима...
Мать все чаще смотрела
на него, как
на гостя, который уже надоел, но
не догадывается,
что ему пора уйти.
Обняв ноги, он положил подбородок
на колени, двигал челюстями и
не слышал, как вошел брат. Когда Клим спросил у него книгу Некрасова, оказалось,
что ее нет у Дмитрия, но отец обещал подарить ее.
— Ну, пусть
не так! — равнодушно соглашался Дмитрий, и Климу казалось,
что, когда брат рассказывает даже именно так, как было, он все равно
не верит в то,
что говорит. Он знал множество глупых и смешных анекдотов, но рассказывал
не смеясь, а как бы даже конфузясь. Вообще в нем явилась непонятная Климу озабоченность, и людей
на улицах он рассматривал таким испытующим взглядом, как будто считал необходимым понять каждого из шестидесяти тысяч жителей города.
Но среди них он себя чувствовал еще более
не на месте,
чем в дерзкой компании товарищей Дронова.
Почти в каждом учителе Клим открывал несимпатичное и враждебное ему, все эти неряшливые люди в потертых мундирах смотрели
на него так, как будто он был виноват в чем-то пред ними. И хотя он скоро убедился,
что учителя относятся так странно
не только к нему, а почти ко всем мальчикам, все-таки их гримасы напоминали ему брезгливую мину матери, с которой она смотрела в кухне
на раков, когда пьяный продавец опрокинул корзину и раки, грязненькие, суховато шурша, расползлись по полу.
Но уже весною Клим заметил,
что Ксаверий Ржига, инспектор и преподаватель древних языков, а за ним и некоторые учителя стали смотреть
на него более мягко. Это случилось после того, как во время большой перемены кто-то бросил дважды камнями в окно кабинета инспектора, разбил стекла и сломал некий редкий цветок
на подоконнике. Виновного усердно искали и
не могли найти.
— Скажу,
что ученики были бы весьма лучше, если б
не имели они живых родителей. Говорю так затем,
что сироты — покорны, — изрекал он, подняв указательный палец
на уровень синеватого носа. О Климе он сказал, положив сухую руку
на голову его и обращаясь к Вере Петровне...
Когда приехали
на каникулы Борис Варавка и Туробоев, Клим прежде всех заметил,
что Борис, должно быть, сделал что-то очень дурное и боится, как бы об этом
не узнали.
—
Что сделал Борис? — спросил ее Клим. Он уже
не впервые спрашивал ее об этом, но Лидия и
на этот раз
не ответила ему, а только взглянула, как
на чужого. У него явилось желание спрыгнуть в сад и натрепать ей уши. Теперь, когда возвратился Игорь, она снова перестала замечать Клима.
Вслушиваясь в беседы взрослых о мужьях, женах, о семейной жизни, Клим подмечал в тоне этих бесед что-то неясное, иногда виноватое, часто — насмешливое, как будто говорилось о печальных ошибках, о том,
чего не следовало делать. И, глядя
на мать, он спрашивал себя: будет ли и она говорить так же?
— Бориса исключили из военной школы за то,
что он отказался выдать товарищей, сделавших какую-то шалость. Нет,
не за то, — торопливо поправила она, оглядываясь. — За это его посадили в карцер, а один учитель все-таки сказал,
что Боря ябедник и донес; тогда, когда его выпустили из карцера, мальчики ночью высекли его, а он,
на уроке, воткнул учителю циркуль в живот, и его исключили.
— Это — глупо, милый. Это глупо, — повторила она и задумалась, гладя его щеку легкой, душистой рукой. Клим замолчал, ожидая,
что она скажет: «Я люблю тебя», — но она
не успела сделать этого, пришел Варавка, держа себя за бороду, сел
на постель, шутливо говоря...
В тот год зима запоздала, лишь во второй половине ноября сухой, свирепый ветер сковал реку сизым льдом и расцарапал
не одетую снегом землю глубокими трещинами. В побледневшем, вымороженном небе белое солнце торопливо описывало короткую кривую, и казалось,
что именно от этого обесцвеченного солнца
на землю льется безжалостный холод.
Не более пяти-шести шагов отделяло Клима от края полыньи, он круто повернулся и упал, сильно ударив локтем о лед. Лежа
на животе, он смотрел, как вода, необыкновенного цвета, густая и, должно быть, очень тяжелая, похлопывала Бориса по плечам, по голове. Она отрывала руки его ото льда, играючи переплескивалась через голову его, хлестала по лицу, по глазам, все лицо Бориса дико выло, казалось даже,
что и глаза его кричат: «Руку… дай руку…»
У него вообще было много пороков; он
не соглашался стричь волосы, как следовало по закону, и
на шишковатом черепе его торчали во все стороны двуцветные вихры, темно-русые и светлее; казалось,
что он, несмотря
на свои восемнадцать лет, уже седеет.
Летом,
на другой год после смерти Бориса, когда Лидии минуло двенадцать лет, Игорь Туробоев отказался учиться в военной школе и должен был ехать в какую-то другую, в Петербург. И вот, за несколько дней до его отъезда, во время завтрака, Лидия решительно заявила отцу,
что она любит Игоря,
не может без него жить и
не хочет, чтоб он учился в другом городе.
Не дослушав его речь, Варавка захохотал, раскачивая свое огромное тело, скрипя стулом, Вера Петровна снисходительно улыбалась, Клим смотрел
на Игоря с неприятным удивлением, а Игорь стоял неподвижно, но казалось,
что он все вытягивается, растет. Подождав, когда Варавка прохохотался, он все так же звонко сказал...
Клим сел
на скамью и долго сидел, ни о
чем не думая, видя пред собою только лица Игоря и Варавки, желая, чтоб Игоря хорошенько высекли, а Лидию…
Клим и Дронов сняли ее, поставили
на землю, но она, охнув, повалилась, точно кукла, мальчики едва успели поддержать ее. Когда они повели ее домой, Лидия рассказала,
что упала она
не перелезая через забор, а пытаясь влезть по водосточной трубе в окно комнаты Игоря.
Она редко и
не очень охотно соглашалась
на это и уже
не рассказывала Климу о боге, кошках, о подругах, а задумчиво слушала его рассказы о гимназии, суждения об учителях и мальчиках, о прочитанных им книгах. Когда Клим объявил ей новость,
что он
не верит в бога, она сказала небрежно...
Но говорила без досады, а ласково и любовно.
На висках у нее появились седые волосы,
на измятом лице — улыбка человека, который понимает,
что он родился неудачно,
не вовремя, никому
не интересен и очень виноват во всем этом.
Было несколько похоже
на гимназию, с той однако разницей,
что учителя
не раздражались,
не кричали
на учеников, но преподавали истину с несомненной и горячей верой в ее силу.
Томилина
не любили и здесь. Ему отвечали скупо, небрежно. Клим находил,
что рыжему учителю нравится это и
что он нарочно раздражает всех. Однажды писатель Катин, разругав статью в каком-то журнале, бросил журнал
на подоконник, но книга упала
на пол; Томилин сказал...
Макаров, посвистывая громко и дерзко, смотрел
на все глазами человека, который только
что явился из большого города в маленький, где ему
не нравится.