Неточные совпадения
— Да чтой-то
вы, Ольга Панфиловна?.. Про
что говорите? — с горькими слезами в голосе спросила растерявшаяся Дарья Сергевна.
— Народ — молва, сударыня. Никто ему
говорить не закажет. Ртов у народа много — всех не завяжешь… — Так
говорила Анисья Терентьевна, отираясь бумажным платком и свертывая потом его в клубочек. — Ох, знали бы
вы да ведали, матушка,
что в людях-то про
вас говорят.
—
Чего тут раздумывать? — нетерпеливо вскликнул Марко Данилыч. — Сама же ты, матушка, не раз
говорила,
что у
вас девичья учьбá идет по-хорошему… А у меня только и заботы, чтобы Дуня, как вырастет, была б не хуже людей… Нет, уж ты, матушка, речами у меня не отлынивай, а лучше посоветуй со мной.
— Так нешто я
вас бунтовать учил? — вспыхнул приказчик. —
Говорил я
вам, чтоб
вы его просили покрепче, значит, пожалостливей, а
вы, чертовы куклы, горланить вздумали, ругаться, рукава даже стали засучивать, бестии… Этому,
что ли, учил я
вас?.. А?
— Самый буянственный человек, — на все стороны оглядываясь,
говорил Василий Фадеев. — От него вся беда вышла… Он, осмелюсь доложить вашей милости, Марко Данилыч, на все художества завсегда первым заводчиком был. Чуть
что не по нем, тотчас всю артель взбудоражит. Вот и теперь — только
что отплыли
вы, еще в виду косная-то ваша была, Сидорка, не
говоря ни слова, котомку на плечи да на берег. За ним все слепые валом так и повалили.
— Опять же и то взять, — опять помолчав, продолжал свое нести Фадеев. — Только
что приказали
вы идти каждому к своему месту, слепые с места не шелохнулись и пуще прежнего зачали буянить, а которы с видами, те, надеясь от вашего здоровья милости, по первому слову пошли по местам… Самым главнеющим озорникам, Сидорке во-первых, Лукьяну Носачеву, Пахомке Заплавному, они же после в шею наклали. «Из-за
вас,
говорят, из-за разбойников, нам всем отвечать…» Народ смирный-с.
— А ведь я
говорил вам, чтобы мне никто не мешал и ни в
чем бы со мною не спорил… Забыли?
— Хорошо так
вам говорить, Марко Данилыч, — с горячностью молвила Таифа. — А из Москвы-то, из Москвы-то
что пишут?.. И здесь, к кому ни зайдешь, тотчас с первого же слова про эту окаянную свадьбу расспросы начинаются… И смеются все. «Как это
вы, спрашивают, рогожского-то посла сосватали?» Нет, Марко Данилыч, велика наша печаль. Это… это…
—
Что ж ему? — сказал Марко Данилыч. — Врать не цепом молотить, не тяжело. Из озорства, а не из корысти людей он обманывает. Любо, видите, как другой по его милости впросак попадается.
Говорю вам, ветер в голове. Все бы ему над кем покуражиться.
— Ах, Флор Гаврилыч! Как я рад,
что встретился с
вами! —
говорил с увлеченьем Меркулов. — Где теперь Дмитрий Петрович?
— Церковь-то от них далеконько, Василий Петрович, — сказала Марья Ивановна. — А зимой ину пору в лесу-то из сугробов и не выберешься. А не случалось ли
вам когда-нибудь
говорить про Сергеюшку с нашим батюшкой, с отцом Никифором? Знаете ли,
что Сергеюшка-то не меньше четырех раз в году у него исповедуется да приобщается… Вот какой он колдун! Вот как бегает от святой церкви. И не один Сергеюшка, а и все,
что в лесу у меня живут — и мужчины, и женщины, — точно так же. Усердны они к церкви, очень усердны.
— Можно бы, я полагаю, и осетринки прихватить, — будто нехотя проговорил Морковников. — Давеча в Василе ботвиньи я с осетриной похлебал — расчудесная, а у них на пароходе еще, пожалуй, отменнее. Такая, я
вам доложу, Никита Федорыч, на этих пароходах бывает осетрина,
что в ином месте ни за какие деньги такой не получишь… — Так
говорил Василий Петрович, забыв, каково пришлось ему после васильсурской ботвиньи.
— Как так? Да нешто можно без обеда? — с удивленьем вскликнул Морковников. — Сам Господь указал человеку четырежды во дню пищу вкушать и питие принимать: поутру́ завтракать, потом полудничать, как вот мы теперь, после того обедать, а вечером на сон грядущий ужинать… Закон, батюшка… Супро́тив Господня повеленья идти не годится. Мы вот
что сделаем: теперича отдохнем, а вставши, тотчас и за обед… Насчет ужина здесь, на пароходе, не стану
говорить, придется ужинать у Макарья…
Вы где пристанете?
— Стосковался я,
вас дожидаючись.
Чего только не передумал! —
говорил Флор Гаврилов. — Глядите-ка, как перепачкались — как есть все в глине…
Что это с
вами случилось?
Когда я
говорил с ней, не думал еще тогда так скоро у
вас быть, полагал даже,
что вряд ли нынешним годом и удастся мне в Комаров-от попасть.
— Ради тебя, ради твоей же пользы прошу и молю я тебя, —
говорила игуменья. — Помнишь ли тогда на Тихвинскую, как воротились
вы с богомолья из Китежа, о том же я с тобой беседовала?
Что ты сказала в ту пору? Помнишь?..
— Матушка, да разве нет пользы древлему благочестию от того,
что почтенные наши люди с сильными мира знаются?.. — возразил Петр Степаныч. — Сами же
вы не раз мне
говаривали,
что христианство ими от многих бед охраняется…
— А
что у
вас в городе про ту свадьбу
говорят? — немного помолчав, спросил Самоквасов.
— Какое же дело у
вас до Петьки касается? — откашлянувшись и поглядывая искоса на Веденеева, спросил Самоквасов. — Глядя по делу и
говорить станем… Ежель пу́стошное какое, лучше меня и не спрашивайте, слова не молвлю, а ежель иное
что, может статься, и совет
вам подам.
— А вот хоть и
говорите вы,
что пропали мои денежки, однако ж я надеюсь на доброе ваше расположение и, чтобы нам и теперь и вперед дела вести, буду
вас покорнейше просить не оставить меня добрым советом насчет вашего племянника и помочь разыскать его.
— Вот это так, вот это настоящее дело, — весело потирая руки и похаживая взад и вперед по комнате,
говорил Самоквасов. — Это
вы как надо быть рассуждаете… Приятно даже слушать!.. Мой совет, вашего дела вдаль не откладывать. Засадите поскорей шельмеца — и дело с концом… Пожалуйста, поторопитесь, не упустите шатуна, не то он, пожалуй, туда лыжи навострит,
что в пять лет не разыщешь.
— Где же
вам помнить, матушка, — весело, радушно и почтительно
говорил Марко Данилыч. —
Вас и на свете тогда еще не было… Сам-от я невеличек еще был, как на волю-то мы выходили, а вот уж какой старый стал… Дарья Сергевна, да
что же это
вы, сударыня, сложа руки стоите?..
Что дорогую гостью не потчуете? Чайку бы,
что ли, собрали!
Вот
вы как-то мне
говорили,
что любите путешествия по разным землям на досуге почитывать.
Говорите вы,
что в свободе да в воле образ и подобие Господне, а нас, сударыня, учили,
что смиренство да покорность угодны Господу… и в Писании сказано: «В терпении стяжите души ваши».
— Какие тут беды? Где они? — сказал Марко Данилыч. — Помстилось
вам,
что Марья Ивановна в великороссийскую хочет Дуню свести… Поп,
что ли, она консисторский? Нужно ей очень! Толком не поняли, — сами же
говорите, — да не знай каких страхов и навыдумывали.
— Да, должно быть, ей скучно, бедненькой, — заметила Марья Ивановна. — А знаете ли,
что мне пришло в голову, — прибавила она, немножко повременя. — Как-то
вы мне
говорили,
что вам куда-то по делам нужно ехать. На месяц, помнится?
Скажу
вам, возлюбленные, не свои речи, не слова человеческие, поведаю,
что сам Бог
говорит: «В последние дни излию от духа моего на всякую плоть, и будут пророчествовать сыны ваши и дочери ваши, и юноши ваши видения узрят, и старцы ваши сония увидят, и на рабов моих и на рабынь моих излию от духа моего, и будут пророчествовать…
— Значит, меж
вас ничего и не было, — молвила Катенька. — Не о
чем тут и
говорить — не язва у тебя на сердце, а пустая царапинка… Не то я испытала… Не то я перенесла…
— Да перестаньте
вы, Христа ради! — вступился опять Сусалин. — Эдак нам никогда толку не дождаться. Успеете,
говорю, набраниться. Теперь дело не в споре, а в сговоре.
Говори,
что ли, впрямь, Онисим Самойлыч.
— К примеру я
вам про себя
говорил. А ежели б у меня своего капитала не тридцать тысяч, а три миллиона было, а векселей-то с меня не взяли, тогда бы наследникам моим и прятать ваших денег не было надобности. «Тятенькины», да и дело с концом. Вот оно
что!
— Тяжеленьки условия, Никита Федорыч, оченно даже тяжеленьки, — покачивая головой,
говорил Марко Данилыч. — Этак,
чего доброго, пожалуй, и покупателей
вам не найти… Верьте моему слову — люди мы бывалые, рыбное дело давно нам за обычай. Еще
вы с Дмитрием-то Петровичем на свет не родились, а я уж давно всю Гребновскую вдоль и поперек знал… Исстари на ней по всем статьям повелось,
что без кредита сделать дела нельзя. Смотрите, не пришлось бы
вам товар-от у себя на руках оставить.
— Сейчас
вы сами
говорили, Марко Данилыч,
что наши пять процентов чуть не смертный грех, а теперь хотите, чтобы мы взяли четыре, — с ясной усмешкой ответил Никита Федорыч.
— Эй
вы, остолопы!.. Черти этакие!.. Дичь необразованная!..
Чего попусту горлá-то дерете? Слушай,
что хочу
говорить!
— Заверяю
вас, сударыня, — молвила Аннушка. — Самовидцы
говорили. Пляшут и мирские песни поют, а слов разобрать нельзя, потому
что далеко. Охают, кричат, иные визжат. И
что такое у них делается, никто не знает.
—
Говорила я
вам тогда,
что смущает она нашу голубушку, толкует про какую-то веру, а
вы и верить мне не захотели.
— Давеча он
говорил об этом и про то
говорил,
что вам куда-то далеко надо за дочкой Смолокурова съездить, — молвила Марфа Михайловна. —
Что ж, эти Смолокуровы сродники будут
вам?
— Ну, добрые люди, — сказал тогда Патап Максимыч работникам, — вот про
что поговорить хочу я с
вами, по душе
поговорить, по правде, по совести.
И потом стала
говорить,
что вот идет посол от закавказских братьев. Наставит он на всяко благо. Забудем скорби и печали, скоро настанет блаженный день света и славы. С любовью и упованьем станем ждать посланника.
Что ни повелит, все творите,
что ни возвестит, всему верьте. Блюдитесь житейской суеты, ежечасно боритесь со злым, боритесь с лукавым князем мира сего, являйте друг ко другу любовь, и благодать пребудет с
вами.
— Неосторожно поступили
вы,
что до великого собора не
говорили ей про сказанья, придуманные людьми малого ведения, — с укором промолвил Николай Александрыч Марье Ивановне и племяннице.
— Забудьте, опять-таки скажу
вам, Авдотья Марковна, забудьте на некоторое время,
что с
вами говорит, по-вашему, поп никонианский, — продолжал отец Прохор.
— Уж
вы, пожалуйста, Авдотья Марковна, не открывайте, о
чем мы
говорили. Больше тридцати лет здесь живу, привык… а ежели восстановлю их против себя, мое положение будет самое горькое. Из любви к
вам говорил я, из сожаленья, а не из
чего другого. Богом прошу, не
говорите ничего… А Денисова бойтесь… Пуще всего бойтесь… Это такой враг, каких немного бывает. Смотрите же, не погубите меня, старика, со всей семьей моей…
— Будьте спокойны, — отвечала ему Дуня. — А вот
что скажите скорей, не случалось ли
вам когда-нибудь, как
вы давеча
говорили, кинуться в воду и освободить человека из здешнего омута? Не случалось ли укрывать кого-нибудь из завлеченных и потом тайно выпроваживать их из Луповиц?
— Всегда любуюсь вашей столовой, — оглядывая ее стены, вполголоса заметил Егор Сергеич. —
Что ни
говори, а отцы наши и деды пожить умели. Конечно, все это суета, мирские увлеченья, а хорошо, красиво, изящно…
Что это за Дуня такая у
вас?
— Нарочно не
говорил я,
что араратские рассказывают про иерусалимского старца и про христа и царя Максима, — сказал Денисов. — Боялся запугать ее. Ты ведь
говорил,
что от этих сказаний возникло в ней охлаждение к вере. Если она будет на соборе, тоже ни слова об этом не скажу. А надо, чтоб она была. Пускай не радеет, пускай ничего не
говорит, оденется во
что хочет… Шутка сказать — миллион! Не надо его упускать, надо, чтоб она волей или неволей осталась у
вас.
— Не мешайте, не бесчинствуйте! Зачем так кричать? Дух не дает
говорить Егорушке о том,
чего вы просите.
— Экая досада! — вскричал Андрей Александрыч, садясь на диван в передней горнице. — А я было к нему за делом. Как-то раз батюшка
говорил мне,
что у
вас и домик и надворные службы обветшали, и я обещал ему сделать поправки. А теперь хочу нанимать плотников, теплицы поправить надо, застольную, а скотный двор заново поставить. Так я было и пришел с конторщиком осмотреть, какие поправки нужно сделать у
вас, чтоб заодно плотников-то рядить.
— Благодетель наш, Андрей Александрыч, —
говорила со слезами матушка попадья. — Истинный
вы наш благодетель! Эка, Петрович-от, на беду, отъехал… А впрочем,
что ж его ждать, и без него обойдется дело. Велите конторщику осмотреть, а Степанидушка с ключами с ним пойдет и погреб ему отопрет, и житницу, и клеть, и чуланы. Она и запишет все на грамотке.
—
Что с
вами?
Что с
вами? — услуживая Дуне,
говорили жена и снохи Сивкова, а старушка Акулина Егоровна со всех ног бросилась за холодной водой и с молитвой напоила Дуню. Той стало немного полегче.
— Будьте спокойны,
что могу, то сделаю, — сказал Патап Максимыч. — А теперь вот о
чем хочу спросить я
вас: от слова не сделается, а все-таки… сами
вы видели Марка Данилыча… Вон и лекарь
говорит и по всем замечаниям выходит,
что не жилец он на свете. Надо бы
вам хорошенько подумать, как делами распорядиться.
— А то и
говорите,
что для
вас не обидно будет, — сказал Патап Максимыч.