Неточные совпадения
— Это совершенно другой вопрос. Мне вовсе не приходится объяснять
вам теперь, почему я сижу сложа руки, как
вы изволите выражаться. Я хочу только сказать,
что аристократизм — принсип, а без принсипов жить в наше время могут одни безнравственные или пустые люди. Я
говорил это Аркадию на другой день его приезда и повторяю теперь
вам. Не так ли, Николай?
— Я уже
говорил вам, дядюшка,
что мы не признаём авторитетов, — вмешался Аркадий.
И не
говорите мне,
что эти плоды ничтожны: последний пачкун, ип barbouilleur, [Маратель, писака (фр.).] тапёр, которому дают пять копеек за вечер, и те полезнее
вас, потому
что они представители цивилизации, а не грубой монгольской силы!
Она
говорила и двигалась очень развязно и в то же время неловко: она, очевидно, сама себя считала за добродушное и простое существо, и между тем
что бы она ни делала,
вам постоянно казалось,
что она именно это-то и не хотела сделать; все у ней выходило, как дети
говорят, — нарочно, то есть не просто, не естественно.
— Ну
что, ну
что? — спрашивал он, подобострастно забегая то справа, то слева, — ведь я
говорил вам: замечательная личность! Вот каких бы нам женщин побольше. Она, в своем роде, высоконравственное явление.
— Меня эти сплетни даже не смешат, Евгений Васильевич, и я слишком горда, чтобы позволить им меня беспокоить. Я несчастлива оттого…
что нет во мне желания, охоты жить.
Вы недоверчиво на меня смотрите,
вы думаете: это
говорит «аристократка», которая вся в кружевах и сидит на бархатном кресле. Я и не скрываюсь: я люблю то,
что вы называете комфортом, и в то же время я мало желаю жить. Примирите это противоречие как знаете. Впрочем, это все в ваших глазах романтизм.
— Мы
говорили с
вами, кажется, о счастии. Я
вам рассказывала о самой себе. Кстати вот, я упомянула слово «счастие». Скажите, отчего, даже когда мы наслаждаемся, например, музыкой, хорошим вечером, разговором с симпатическими людьми, отчего все это кажется скорее намеком на какое-то безмерное, где-то существующее счастие,
чем действительным счастием, то есть таким, которым мы сами обладаем? Отчего это? Иль
вы, может быть, ничего подобного не ощущаете?
— Послушайте, я давно хотела объясниться с
вами.
Вам нечего
говорить, —
вам это самим известно, —
что вы человек не из числа обыкновенных;
вы еще молоды — вся жизнь перед
вами. К
чему вы себя готовите? какая будущность ожидает
вас? я хочу сказать — какой цели
вы хотите достигнуть, куда
вы идете,
что у
вас на душе? словом, кто
вы,
что вы?
— Нет, я ничего не знаю… но положим: я понимаю ваше нежелание
говорить о будущей вашей деятельности; но то,
что в
вас теперь происходит…
—
Вы меня совершенно осчастливили, — промолвил он, не переставая улыбаться, — я должен
вам сказать,
что я… боготворю моего сына; о моей старухе я уже не
говорю: известно — мать!
— В кои-то веки разик можно, — пробормотал старик. — Впрочем, я
вас, господа, отыскал не с тем, чтобы
говорить вам комплименты; но с тем, чтобы, во-первых, доложить
вам,
что мы скоро обедать будем; а во-вторых, мне хотелось предварить тебя, Евгений… Ты умный человек, ты знаешь людей, и женщин знаешь, и, следовательно, извинишь… Твоя матушка молебен отслужить хотела по случаю твоего приезда. Ты не воображай,
что я зову тебя присутствовать на этом молебне: уж он кончен; но отец Алексей…
Он промучился до утра, но не прибег к искусству Базарова и, увидевшись с ним на следующий день, на его вопрос: «Зачем он не послал за ним?» — отвечал, весь еще бледный, но уже тщательно расчесанный и выбритый: «Ведь
вы, помнится, сами
говорили,
что не верите в медицину?» Так проходили дни.
— Они меня все пугают.
Говорить — не
говорят, а так смотрят мудрено. Да ведь и
вы его не любите. Помните, прежде
вы все с ним спорили. Я и не знаю, о
чем у
вас спор идет, а вижу,
что вы его и так вертите, и так…
— Господи боже мой, Павел Петрович, за
что вы меня мучите?
Что я
вам сделала? Как это можно такое
говорить?..
— Так; но сознайтесь,
что и в
вас есть частица того тщеславия, о котором я сейчас
говорил.
— Не сравнивайте меня с сестрой, пожалуйста, — поспешно перебила Катя, — это для меня слишком невыгодно.
Вы как будто забыли,
что сестра и красавица, и умница, и…
вам в особенности, Аркадий Николаич, не следовало бы
говорить такие слова, и еще с таким серьезным лицом.
—
Вы думаете? А
что, если я убежден в том,
что говорю? Если я нахожу,
что я еще не довольно сильно выразился?
—
Вы говорите, он избегал
вас, — произнес он с холодною усмешкой, — но, вероятно, для
вас не осталось тайной,
что он был в
вас влюблен?
— Полноте, Евгений Васильич.
Вы говорите,
что он неравнодушен ко мне, и мне самой всегда казалось,
что я ему нравлюсь Я знаю,
что я гожусь ему в тетки, но я не хочу скрывать от
вас,
что я стала чаще думать о нем. В этом молодом и свежем чувстве есть какая-то прелесть…
— Разумеется… Но
что же мы стоим? Пойдемте. Какой странный разговор у нас, не правда ли? И могла ли я ожидать,
что буду
говорить так с
вами?
Вы знаете,
что я
вас боюсь… и в то же время я
вам доверяю, потому
что в сущности
вы очень добры.
— Во-первых, я вовсе не добр; а во-вторых, я потерял для
вас всякое значение, и
вы мне
говорите,
что я добр… Это все равно,
что класть венок из цветов на голову мертвеца.
Вы думаете,
что я
говорю легкомысленно?
—
Вы думаете? — промолвила она. —
Что ж? я не вижу препятствий… Я рада за Катю… и за Аркадия Николаича. Разумеется, я подожду ответа отца. Я его самого к нему пошлю. Но вот и выходит,
что я была права вчера, когда я
говорила вам,
что мы оба уже старые люди… Как это я ничего не видала? Это меня удивляет!
— Я не отказываюсь, если это может
вас утешить, — промолвил он наконец, — но мне кажется, спешить еще не к
чему. Ты сам
говоришь,
что мне лучше.
— Эх, Анна Сергеевна, станемте
говорить правду. Со мной кончено. Попал под колесо. И выходит,
что нечего было думать о будущем. Старая шутка смерть, а каждому внове. До сих пор не трушу… а там придет беспамятство, и фюить!(Он слабо махнул рукой.) Ну,
что ж мне
вам сказать… я любил
вас! это и прежде не имело никакого смысла, а теперь подавно. Любовь — форма, а моя собственная форма уже разлагается. Скажу я лучше,
что какая
вы славная! И теперь вот
вы стоите, такая красивая…
— Меня
вы забудете, — начал он опять, — мертвый живому не товарищ. Отец
вам будет
говорить,
что вот, мол, какого человека Россия теряет… Это чепуха; но не разуверяйте старика.
Чем бы дитя ни тешилось…
вы знаете. И мать приласкайте. Ведь таких людей, как они, в вашем большом свете днем с огнем не сыскать… Я нужен России… Нет, видно, не нужен. Да и кто нужен? Сапожник нужен, портной нужен, мясник… мясо продает… мясник… постойте, я путаюсь… Тут есть лес…
Неточные совпадения
Вставая с первыми лучами, // Теперь она в поля спешит // И, умиленными очами // Их озирая,
говорит: // «Простите, мирные долины, // И
вы, знакомых гор вершины, // И
вы, знакомые леса; // Прости, небесная краса, // Прости, веселая природа; // Меняю милый, тихий свет // На шум блистательных сует… // Прости ж и ты, моя свобода! // Куда, зачем стремлюся я? //
Что мне сулит судьба моя?»
— Ах,
что вы это
говорите, Софья Ивановна! — сказала дама приятная во всех отношениях и всплеснула руками.
— Управитель так и оторопел,
говорит: «
Что вам угодно?» — «А!
говорят, так вот ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, —
говорит Коробочка, — я не знаю,
говорит,
что мне делать. Заставил,
говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я,
говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего не знаю…» Так вот происшествия! Но только если бы
вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
— Да я и не
говорю, чтобы все это
вы исполнили, а по возможности,
что можно.