Неточные совпадения
От устья Оки до Саратова
и дальше вниз правая сторона Волги «Горами» зовется. Начинаются горы еще над Окой, выше Мурома, тянутся до Нижнего, а потом вниз по Волге.
И чем дальше, тем выше они. Редко горы перемежаются — там
только, где с правого бока река в Волгу пала. А таких рек немного.
И доселе
только по рекам приметны следы старорусского расселенья.
И ниже тех мест по нагорному берегу Волги встретишь их поселенья, но от Самарской луки вплоть до Астрахани сплошь русский народ живет,
только около Саратова, на лучших землях пшеничного царства, немцы поселились;
и живут они меж русских тою жизнию, какой живали на далекой своей родине, на прибрежьях Рейна
и Эльбы…
В лесах за Волгой бедняков, какие живут на Горах, навряд найти, зато
и заволжским тысячникам далеко до нагорных богачей.
Только эти богачи для бедного люда не в пример тяжелей, чем заволжские тысячники. Лесной народ добродушней, проще, а нагорному пальца в рот не клади. Нагорный богач норовит из осмины четвертину вытянуть, из блохи голенище скроить.
Много годов работал, богатства смолою не нажил
и вдруг сразу так разбогател, что не
только с муромскими, с любым московским купцом в версту мог стать.
И не было на Андрея Родивоныча ни суда, ни расправы; не
только в Питере, в соседней Москве не знали про дела его…
Зараз двух невест братья приглядели — а были те девицы меж собой свойственницы, сироты круглые, той
и другой по восьмнадцатому годочку
только что ми́нуло. Дарья Сергевна шла за Мокея, Олена Петровна за Марку Данилыча. Сосватались в Филипповки; мясоед в том году был короткий, Сретенье в Прощено воскресенье приходилось, а старшему брату надо было в Астрахань до во́дополи съездить. Решили венчаться на Красну горку, обе свадьбы справить зáраз в один день.
Только четыре годика прожил Марко Данилыч с женой.
И те четыре года ровно четыре дня перед ним пролетели. Жили Смолокуровы душа в душу, жесткого слова друг от дружки не слыхивали, косого взгляда не видывали. На третий год замужества родила Олена Петровна дочку Дунюшку, через полтора года сыночка принесла, на пятый день помер сыночек; неделю спустя за ним пошла
и Олена Петровна.
И трудился,
и работал для ней
только.
Мрачен, грозен, властен стал с другими, скуп, суров, неподступен для всех подначальных. С утра до ночи черною, хмарою тучей ходил, но как
только взглянет на отца веселыми синенькими глазками Дуня — он тотчас просияет,
и тут проси у него что хочешь.
— Я ведь, Сергевнушка, спро́ста молвила, — облокотясь на угол стола
и подгорюнясь, заговорила она унылым голосом. — От меня, мать моя, слава Богу, сплеток никаких не выходит… Смерть не люблю пустяков говорить… так
только молвила, тебя жалеючи, сироту беззаступную, знать бы тебе людские речи да иной раз, сударыня моя, маленько
и остеречься.
На минуточку ведь забежала,
только проведать, живы ли вы все, здоровы ли, да вот грехом
и заболталась…
Потому Красноглазихе в старообрядских домах
и было больше доверия, чем прощелыге Ольге Панфиловне, что, ходя по раскольникам из-за подарков, прикидывалась верующею в «спасительность старенькой веры»
и уверяла, что
только по своему благородству не может открыто войти в «ограду спасения»
и потому
и живет «никодимски».
По домам обучать Красноглазиха не ходила, разве
только к самым богатым; мальчики, иногда
и девочки сходились к ней в лачужку, что поставил ей какой-то дальний сродник на огороде еще тогда, как она
только что надела черное
и пожелала навек остаться христовой невестой.
Поученья о дьяволе
и аде мастерица расширяла, когда ученики станут «псалтырь говорить», — тут по целым часам рассказывает, бывало, им про козни бесовские
и так подробно расписывает мучения грешников, будто сама
только что из ада выскочила.
— На первый раз будет с тебя, моя грамотница. Сам-от учить я не горазд, да мне же
и некогда… Самому хотелось
только почин положить, учить тебя станет тетя Дарья Сергевна. Слушайся ее да учись хорошенько — гостинца привезу.
— Вот тебе, Терентьевна, платок, вот тебе
и полтина, велю работнице крупы на кашу отсыпать, доучивай
только Федюшку как следует, сажай его скорей за часослов. Знаю я мальчика — славный такой.
— Да, Марко Данилыч, вот уж
и восемь годков минуло Дунюшке, — сказала Дарья Сергевна,
только что встали они из-за стола, — пора бы теперь ее хорошенько учить. Грамоту знает, часослов прошла, втору кафизму читает, с завтрашнего дня думаю ее за письмо посадить… Да этого мало… Надо вам подумать, кому бы отдать ее в настоящее ученье.
— А в позапрошлом году, помните, как на Троицу по «Общей минеи» стала было службу справлять да из Пятидесятницы простое воскресенье сделала?.. Грехи
только с ней! — улыбаясь, сказала Дарья Сергевна. — К тому ж
и то надо взять, Марко Данилыч, не нашего ведь она согласу…
— Это еще не беда, — заметил Смолокуров. — Разница меж нами не великая — та же стара вера, что у них, что у нас. Попов
только нет у них, так ведь
и у нас были да сплыли.
— Зачем певицу? Брать так уж пяток либо полдюжину. Надо, чтоб
и пение,
и служба вся были как следует, по чину, по уставу, — сказал Смолокуров. — Дунюшки ради хоть целый скит приволоку́, денег не пожалею… Хорошо бы старца какого ни на есть, да где его сыщешь? Шатаются, шут их возьми, волочатся из деревни в деревню — шатуны, так шатуны
и есть… Нечего делать,
и со старочкой, Бог даст, попразднуем…
Только вот беда, знакомства-то у меня большого нет на Керженце. Послать-то не знаю к кому.
Только что получил он письмо, тотчас же снарядился в путь-дорогу — сам поехал на Керженец, сам все дело обделал;
и накануне Лазарева воскресенья на двор Смолокурова въехали три скитские кибитки, нагруженные старицей Макриной да пятью бéлицами.
Марку Данилычу старица Божия понравилась; целые вечера проводил он с ней в беседах не
только от Божественного писания, но
и о мирских делах; ловкая уставщица была
и в них сведуща…
— Все это хорошо
и добро, — молвил как-то раз Марко Данилыч, — одно
только не ладно, к иночеству, слышь, у вас молоденьких-то дев склоняют, особливо тех, кто побогаче… Расчетец — останется девка в обители, все родительское наследие туда внесет… Таковы, матушка Макрина, про скиты обносятся повсюдные слухи.
Разговаривая так с Макриной, Марко Данилыч стал подумывать, не отдать ли ему Дуню в скиты обучаться. Тяжело
только расстаться с ней на несколько лет… «А впрочем, — подумал он, —
и без того ведь я мало ее, голубушку, видаю… Лето в отъезде, по зимам тоже на долгие сроки из дому отлучаюсь… Станет в обители жить, скиты не за тридевять земель, в свободное время завсегда могу съездить туда, поживу там недельку-другую, полюбуюсь на мою голубушку да опять в отлучки — опять к ней».
И пошла рассказывать ни так ни сяк не подходящее к делу. Ей
только надо было отвести в сторону мысли Смолокурова;
только для того
и речь повела…
И отвела… мастерица была на такие отвороты.
— Так я
и отпишу к матушке, — молвила Макрина. — Приготовилась бы принять дорогую гостейку.
Только вот что меня сокрушает, Марко Данилыч. Жить-то у нас где будет ваша Дунюшка? Келий-то таких нет. Сказывала я вам намедни, что в игуменьиной стае тесновато будет ей, а в других кельях еще теснее, да
и не понравится вам — не больно приборно… А она, голубушка, вон к каким хоромам приобыкла… Больно уж ей у нас после такого приволья не покажется.
Отписать
только надо, чтобы тот лес, коли хорош, тотчас бы купили
и на место перевезли.
Пришла, наконец, пора расставанья, насилу оторвался Марко Данилыч от дочки, а уехавши, миновал свой город
и с последним пароходом сплыл в Астрахань, не глядеть бы
только на опустелый без Дунюшки дом.
Стал собирать сначала
только печатанные при первых пяти патриархах да скорописьменные, а потом
и новые, гражданские.
Дома совсем не то: в немногих купеческих семействах уездного городка ни одной девушки не было, чтобы подходила она к Дуне по возрасту, из женщин редкие даже грамоте знали; дворянские дома были для Дуни недоступны — в то время не
только дворяне еще, приказный даже люд, уездные чиновники, смотрели свысока на купцов
и никак не хотели равнять себя даже с теми, у кого оборотов бывало на сотни тысяч.
Думал он, что Смолокуров вспрыгнет до потолка от радости, вышло не то: Марко Данилыч наотрез отказал ему, говоря, что дочь у него еще молода, про женихов ей рано
и думать, да если бы была
и постарше, так он бы ее за дворянина не выдал, а
только за своего брата купца, с хорошим капиталом.
Только сольет река с поймы, скот перевозят обонпол, там
и пасется он до поздней осени…
А каково бедняжкам в дождь, непогоду, каково им тогда, как по реке ветры разыграются
и не
только мелкие лодки, даже паром волнáми, как мячик, кверху подкидывает…
Но Дуня вовсе не была веселенькою. Улыбалась, ласкалась она
и к отцу
и к назвáной тете, но нет-нет да вдруг
и задумается,
и не то тоской, не то заботой подернется миловидное ее личико. Замолчит, призадумается, но
только на минуту. Потом вдруг будто очнется из забытья, вскинет лазурными очами на Марка Данилыча
и улыбнется ему кроткой, ясной улыбкой.
Опять же рыбу, как ни посоли, всю съедят, товар на руках не останется; серому человеку та
только рыба
и лакома, что хорошо доспела, маленько, значит, пованивает.
Когда рыбный караван приходит к Макарью, ставят его вверх по реке, на Гребновской пристани, подальше ото всего, чтоб не веяло на ярманку
и на другие караваны душком «коренной». Баржи расставляются в три либо в четыре ряда, глядя по тому, сколь велик привоз. На караван ездят
только те, кому дело до рыбы есть. Поглядеть на вонючие рыбные склады в несколько миллионов пудов из одного любопытства никто не поедет — это не чай, что горами навален вдоль Сибирской пристани.
Молчит хозяин, молчат
и гребцы, знают они, что без нужного дела заводить разговоры с Марком Данилычем —
только прогневлять его.
— Известно, не даст, — все согласились с ним. — Это он
только ради отводу молвил, чтоб утечь, значит. А мы, дураки,
и упустили…
— Возьми ты их себе, Василий Фадеич, эти самые деньги… Поступаюсь ими, пачпорт
только выдай — я бы котомку на плечи да айда домой. Ну вас тут
и с караваном-то!..
— Помилосердуй, Василий Фадеич, — слезно молил он, стоя на пороге у притолоки. — Плат бумажный дам на придачу. Больше, ей-Богу, нет у меня ничего…
И рад бы что дать, да нечего, родной… При случае встретились бы где, угостил бы я тебя
и деньжонок аль чего-нибудь еще дал бы… Мне бы
только на волю-то выйти, тотчас раздобудусь деньгами. У меня тут купцы знакомые на ярманке есть, седни же найду работу… Не оставь, Василий Фадеич, Христом Богом прошу тебя.
— Знать-то знает… как не знать…
Только, право, не придумаю, как бы это сделать… — задумался приказчик. — Ну, была не была! — вскликнул он, еще немножко подумавши. — Тащи шапку, скидавай сапоги. Так уж
и быть, избавлю тебя, потому знаю, что человек ты добрый — языком
только горазд лишнее болтать. Вот хоть сегодняшнее взять — ну какой черт совал тебя первым к нему лезть?
Рыбные промышленники, судохозяева
и всякого другого рода хозяева с большой охотой нанимают слепых:
и берут они дешевле,
и обсчитывать их сподручней,
и своим судом можно с ними расправиться, хоть бы даже
и посечь, коли до того доведется. Кому без глаз-то пойдет он жалобиться? Еще вдосталь накланяется,
только, батюшки, отпустите. Марко Данилыч слепыми не брезговал — у него
и на ловлях,
и на баржах завсегда их вдоволь бывало… Потому, выгодно.
— По рублику бы с брата мы поклонились вашей милости — шестидесятью целковыми… Прими, сударь, не ломайся!..
Только выручи, Христа ради!.. При расчете с каждого человека ты бы по целковому взял себе,
и дело бы с концом.
И она ровно бы сердитая,
только вошел я — тотчас из горницы вон».
На миг, на один
только миг, сверкнули искры в очах Татьяны Андревны
и дрогнули губы. Пригорюнилась она
и тихим, чуть слышным голосом покорно промолвила...
— Да, — продолжал Смолокуров, — этот тюлень теперича самое последнее дело. Не рад, что
и польстился на такую дрянь — всего
только третий год стал им займоваться… Смолоду у меня не лежало сердце к этому промыслу. Знаешь ведь, что от этого от самого тюленя брательнику моему, царство ему небесное, кончина приключилась: в море потоп…
— Как тебе сказать?.. — молвил Марко Данилыч. — Бывает,
и курица петухом поет, бывает,
и свинья кашлит. Может, чудом каким
и найдет покупателей…
Только навряд… Да у тебя векселя, что ли, на него есть?
Самоквасов с радостью согласился. Об одном
только просил — не мешали бы ему
и ни в чем не спорили. Согласились на то Смолокуров с Дорониным.
— Давеча,
только что изволили съехать с баржей, они гурьбой-с!.. — пожимая левым плечом
и слегка откинув правую руку, ответил грозному хозяину Фадеев. — Цела половина сбежала-с. Шестьдесят человек.