Неточные совпадения
— Какое
с дороги? — сказал Смолокуров. — Ехали недолго, шести
часов не ехали, не трясло, не било, ни дождем не мочило… Ты же все лежала
на диванчике —
с чего бы, кажись, головке разболеться?.. Не продуло ли разве тебя, когда наверх ты выходила?
Такие разговоры вели меж собой Марко Данилыч
с Самоквасовым
часа два, если не больше. Убрали чай, Дарья Сергевна куда-то вышла, Дуня села в сторонке и принялась вязать шелковый кошелек, изредка вскидывая глаза
на Петра Степаныча. В мужские разговоры девице вступать не след, оттого она и молчала. Петр Степаныч и рад бы словечком перекинуться
с ней, да тоже нельзя — не водится.
— Како тут маненько? — возразила Татьяна Андревна. — Погляди
на часы-то. Битых два
часа тебя поджидали, а ему про нас и думушки нет… А еще именинник!.. Постылый ты ж этакой! —
с напускной досадой промолвила Татьяна Андревна, отворачиваясь от мужа.
Тут, батюшка Марко Данилыч, и не
с таким здоровьем, как матушкино, до смертного
часа недолго, а она ведь у нас
на Пасхе-то все едино, что из мертвых восстала…
«Очень любил меня Брайтон, — думает Никита Федорыч, — даря
часы, сказал он мне: «
С ними проникнете туда, куда немногие проникают»…» Долго спустя после отъезда его
на родину, надо было Меркулову по одному порученью
часы купить.
После, долго после того, как Брайтон подарил ему эти
часы, один магистр-протопоп сказал ему, что писано
на них по-гречески: «éос тис синтелиас ту эо́нос», что в этой надписи таится великий смысл и что по-русски она значит: «до скончания века», а треугольник
с кольцом — знак масонов…
На горах городской стороны раздался в это время звон
с пятидесяти колоколен — обедня значит, девять
часов.
Стоял в ней столярный станок, возле него
с одной стороны стол со слесарными снарядами,
с другой — столярный верстак; в углу, у окна кожей обитый полок для чинки и сборки
часов, к печи приставлен небольшой горн
с раздувальным мехом для плавки, литья, паянья и для полуды; у другого окна стоят
на свету два пристолья для резьбы и золоченья, а по полкам расставлены заготовленные иконы и разная утварь, дожидавшая очереди для починки или переделки.
— Един Бог властен в животе и смерти, — молвила
на то Манефа. — Без его воли влас
с головы не падет… Премудро сокрыл он день и
час кончины нашей. Как же ты говоришь, что следом за мной отойдешь? Опричь Бога, о том никто не ведает.
И
с того
часа он ровно переродился, стало у него
на душе легко и радостно. Тут впервые понял он, что значат слова любимого ученика Христова: «Бог любы есть». «Вот она где истина-то, — подумал Герасим, — вот она где правая-то вера, а в странстве да в отреченье от людей и от мира навряд ли есть спасенье… Вздор один, ложь. А кто отец лжи?.. Дьявол. Он это все выдумал ради обольщенья людей… А они сдуру-то верят ему, врагу Божию!..»
С час времени беседовал Фуркасов
с Пахомом, наконец они расстались. Резвая кобылка
с конюшни Луповицких быстро побежала в соседнее село Порошино. Там
на поповке, возле кладбища, стояла ветхая избенка дьякона Мемнона Панфилова Ляпидариева. Возле нее остановился Пахом Петрович.
С детства нападала
на него черная немочь: по
часу и по два бьется, бывало, бедный, лежа
на земле без памяти, корчит его и коробит, руки-ноги сводит судорогами.
С каждым
часом буря лютует пуще и пуще,
на лесных пристанях разбивает плоты унженские и немдинские и по широкому волжскому лону разносит толстые бревна.
И рвет и мечет,
на кого ни взглянет, всяк виноват. Пришел в работную, и потолок и стены новой избы, ровно сажа. Развоевался
на работников, будто они виноваты, что печи дымят. Кричит, лютует, то
на того, то
на другого кидается
с бранью,
с руганью, а сам рукава засучает. Но теперь не весна, работники окрысились, зашумели, загалдели, и, только что крикнул хозяин: «Сейчас велю всех со двора долой!», они повскакали и закричали задорно в один голос: «Расчет давай, одного
часа не хотим работать у облая».
После того через четверть
часа Патап Максимыч
с глазу
на глаз беседовал
с Васильем Фадеевым.
С того
часу как приехал Чапурин, в безначальном до того доме Марка Данилыча все само собой в порядок пришло. По прядильням и
на пристани пошел слух, что заправлять делами приехал не то сродник, не то приятель хозяина, что денег у него куры не клюют, а своевольничать не даст никому и подумать. И все присмирело, каждый за своим делом, а дело в руках так и горит. Еще никто в глаза не видал Патапа Максимыча, а властная его рука уже чуялась.
На всякий день и
на всякий
час ищет общенья
с божеством, стремится к исступленному душевному восторгу, к тому, что у Божьих людей зовется «наитием».
Поглощенная домашним хозяйством, Дарья Сергевна
с утра до поздней ночи то хлопочет, бывало, об обеде да об ужине, иной раз и сама постряпает, то присматривает она за стиркой белья, то ходит по кладовым, подвалам, погребам, приглядывая за хозяйским добром, считает кур, гусей, индеек и уток, сидит в коровнике, пока не выдоят коров, ухаживает за новорожденными телятами, а по вечерам и вообще в свободное от хозяйственных забот время стоит по
часам на молитве либо читает Божественное.
Хлебнула Аграфена Петровна холодной воды и нежданно спрыснула Дуню. Восторженность прекратилась, но корчи тела и судороги
на лице усилились еще больше. Аграфена Петровна, придерживаясь старорусского врачевания, покрыла лицо Дуни большим платком. Не прошло и четверти
часа, как она очнулась и, слабая, изнеможенная, приподнявшись
с постели, спросила Аграфену Петровну...
— Я Иваном-царевичем был, я сидел
на завалинке и от слова до слова выслушивал девичьи речи, — сказал Петр Степаныч. — И
с того
часу полюбил я вас всей душой моей. А все-таки ни в Комарове, ни в Нижнем потом
на ярманке не смог к вам подступиться. Задумаешь словечко сказать, язык-то ровно замерзнет. Только бывало и счастья, только и радости, когда поглядишь
на вас. А без того тоска, скука и мука.
Неточные совпадения
В сей утомительной прогулке // Проходит час-другой, и вот // У Харитонья в переулке // Возок пред домом у ворот // Остановился. К старой тетке, // Четвертый год больной в чахотке, // Они приехали теперь. // Им настежь отворяет дверь, // В очках, в изорванном кафтане, //
С чулком в руке, седой калмык. // Встречает их в гостиной крик // Княжны, простертой
на диване. // Старушки
с плачем обнялись, // И восклицанья полились.
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, //
На солнце,
на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было: как и прежде, //
На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька
с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как была.
Встает заря во мгле холодной; //
На нивах шум работ умолк; //
С своей волчихою голодной // Выходит
на дорогу волк; // Его почуя, конь дорожный // Храпит — и путник осторожный // Несется в гору во весь дух; //
На утренней заре пастух // Не гонит уж коров из хлева, // И в
час полуденный в кружок // Их не зовет его рожок; // В избушке распевая, дева // Прядет, и, зимних друг ночей, // Трещит лучинка перед ней.
Так думал молодой повеса, // Летя в пыли
на почтовых, // Всевышней волею Зевеса // Наследник всех своих родных. — // Друзья Людмилы и Руслана! //
С героем моего романа // Без предисловий, сей же
час // Позвольте познакомить вас: // Онегин, добрый мой приятель, // Родился
на брегах Невы, // Где, может быть, родились вы // Или блистали, мой читатель; // Там некогда гулял и я: // Но вреден север для меня.
Ноздрев, возвратившись, повел гостей осматривать все, что ни было у него
на деревне, и в два
часа с небольшим показал решительно все, так что ничего уж больше не осталось показывать.