Неточные совпадения
С того
часу невзлюбила Красноглазиха и Марка Данилыча, и Дарью Сергевну, и даже ни в чем перед ней не повинную Дуню…
Ото всей души Марья Гавриловна полюбила девочку, чуть не каждый день проводила
с нею по нескольку
часов; от Марьи Гавриловны научилась Дуня тому обращенью, какое по хорошим купеческим домам водится.
— Какое
с дороги? — сказал Смолокуров. — Ехали недолго, шести
часов не ехали, не трясло, не било, ни дождем не мочило… Ты же все лежала на диванчике —
с чего бы, кажись, головке разболеться?.. Не продуло ли разве тебя, когда наверх ты выходила?
Такие разговоры вели меж собой Марко Данилыч
с Самоквасовым
часа два, если не больше. Убрали чай, Дарья Сергевна куда-то вышла, Дуня села в сторонке и принялась вязать шелковый кошелек, изредка вскидывая глаза на Петра Степаныча. В мужские разговоры девице вступать не след, оттого она и молчала. Петр Степаныч и рад бы словечком перекинуться
с ней, да тоже нельзя — не водится.
Двугривенный развязал язык одному писцу, узнал от него Марко Данилыч, что лучше побывать вечерком, потому что капитан
с праздника раньше шести
часов не воротится, да и то будет «устамши».
— Како тут маненько? — возразила Татьяна Андревна. — Погляди на часы-то. Битых два
часа тебя поджидали, а ему про нас и думушки нет… А еще именинник!.. Постылый ты ж этакой! —
с напускной досадой промолвила Татьяна Андревна, отворачиваясь от мужа.
А
с нами что станется, как придет
час разоренья?
Тут, батюшка Марко Данилыч, и не
с таким здоровьем, как матушкино, до смертного
часа недолго, а она ведь у нас на Пасхе-то все едино, что из мертвых восстала…
Лиза сгорала нетерпеньем увидеться, наконец,
с женихом и радовалась, что не попался он в сети, расставленные старым плутоватым рыбником; не дни, а
часы считала она, что оставались до желанного свиданья…
«Очень любил меня Брайтон, — думает Никита Федорыч, — даря
часы, сказал он мне: «
С ними проникнете туда, куда немногие проникают»…» Долго спустя после отъезда его на родину, надо было Меркулову по одному порученью
часы купить.
И
с той поры считал он брайтоновы
часы своим талисманом…
Ровно половина души
с теми
часами пропала у него…
После, долго после того, как Брайтон подарил ему эти
часы, один магистр-протопоп сказал ему, что писано на них по-гречески: «éос тис синтелиас ту эо́нос», что в этой надписи таится великий смысл и что по-русски она значит: «до скончания века», а треугольник
с кольцом — знак масонов…
А тут встреча
с фармазонкой и тотчас после встречи пропажа заветных
часов!..
— Поп Васильем крестил, Васильем
с того
часу и пошел я называться… — отвечал половой.
На горах городской стороны раздался в это время звон
с пятидесяти колоколен — обедня значит, девять
часов.
«Эх, его
с дороги-то как разваляло, — подумал Василий Петрович, — десять
часов скоро, а он, ровно барин, почивать изволит; немного, видно, заботушки в молодой головушке.
Стоял в ней столярный станок, возле него
с одной стороны стол со слесарными снарядами,
с другой — столярный верстак; в углу, у окна кожей обитый полок для чинки и сборки
часов, к печи приставлен небольшой горн
с раздувальным мехом для плавки, литья, паянья и для полуды; у другого окна стоят на свету два пристолья для резьбы и золоченья, а по полкам расставлены заготовленные иконы и разная утварь, дожидавшая очереди для починки или переделки.
— Един Бог властен в животе и смерти, — молвила на то Манефа. — Без его воли влас
с головы не падет… Премудро сокрыл он день и
час кончины нашей. Как же ты говоришь, что следом за мной отойдешь? Опричь Бога, о том никто не ведает.
Свет в окне показался… «Неужели встает?.. Что это так рано поднялась моя ясынька?.. Видно, сряжается… Но всего еще только четыре
часа… О милая моя, о сердце мое!.. День один пролетит, и нас никто больше не разлучит
с тобой… Скоро ли, скоро ль пройдет этот день?..»
Под Главным домом, у лавочки
с уральскими камнями,
часу в первом дня стоял Веденеев и, накупив целую кучу красно-кровавых рубинов, голубых сапфиров, сине-алых аметистов, малиновых турмалинов и белых, будто алмазы блестящих, тяжеловесов, укладывал их в большую малахитовую шкатулку для первого подарка нареченной невесте. Едва отвел он глаза от игравших разноцветными переливами камней, увидал быстро,
с озабоченным видом проходившего мимо Петра Степаныча.
— Захотел бы, так не минуту сыскал бы, а
час и другой… — молвила Татьяна Андревна. — Нет, ты за него не заступайся. Одно ему от нас всех: «Забудь наше добро, да не делай нам худа». И за то спасибо скажем. Ну, будет! — утоля воркотней расходившееся сердце, промолвила Татьяна Андревна. — Перестанем про него поминать… Господь
с ним!.. Был у нас Петр Степаныч да сплыл, значит, и делу аминь… Вот и все, вот и последнее мое слово.
Каждый день по нескольку
часов Марья Ивановна проводила
с Дуней в задушевных разговорах и скоро приобрела такую доверенность молодой девушки, какой она до того ни к кому не имела, даже к давнему испытанному другу Аграфене Петровне.
И
с того
часа он ровно переродился, стало у него на душе легко и радостно. Тут впервые понял он, что значат слова любимого ученика Христова: «Бог любы есть». «Вот она где истина-то, — подумал Герасим, — вот она где правая-то вера, а в странстве да в отреченье от людей и от мира навряд ли есть спасенье… Вздор один, ложь. А кто отец лжи?.. Дьявол. Он это все выдумал ради обольщенья людей… А они сдуру-то верят ему, врагу Божию!..»
С того
часу трухменцы черней не завешивали, тут им не стало боязно — русских по тем местам нет.
С поля нá поле от Луповиц, в котловине, над безводной летом речкой раскинулась деревня Коршунова. Еще три
часа до полудня Пахом был уже там. Проехав улицей в конце деревни, своротил он направо, спустился по косогору в «келейный ряд», что выстроен курмышом возле овражка. Там остановил он свою рыженькую у низенькой, старенькой, набок скривившейся избушки. Ворота были заперты. Пахом постучал в окошко, отклика нет.
По целым
часам слушал он певчих пташек, а весной целые ночи перекликался
с соловьями.
С детства нападала на него черная немочь: по
часу и по два бьется, бывало, бедный, лежа на земле без памяти, корчит его и коробит, руки-ноги сводит судорогами.
Часу в шестом Луповицкие
с Дмитрием Осипычем поехали ко всенощной.
И
с того
часа навсегда пребудешь в неизглаголанном блаженстве, в общении
с творцом.
И вдруг перед самым тем
часом, как должна она разорвать навсегда сердечные
с ним связи, воскресла в ее душе прежняя любовь.
С каждым
часом буря лютует пуще и пуще, на лесных пристанях разбивает плоты унженские и немдинские и по широкому волжскому лону разносит толстые бревна.
И рвет и мечет, на кого ни взглянет, всяк виноват. Пришел в работную, и потолок и стены новой избы, ровно сажа. Развоевался на работников, будто они виноваты, что печи дымят. Кричит, лютует, то на того, то на другого кидается
с бранью,
с руганью, а сам рукава засучает. Но теперь не весна, работники окрысились, зашумели, загалдели, и, только что крикнул хозяин: «Сейчас велю всех со двора долой!», они повскакали и закричали задорно в один голос: «Расчет давай, одного
часа не хотим работать у облая».
После того через четверть
часа Патап Максимыч
с глазу на глаз беседовал
с Васильем Фадеевым.
С того
часу как приехал Чапурин, в безначальном до того доме Марка Данилыча все само собой в порядок пришло. По прядильням и на пристани пошел слух, что заправлять делами приехал не то сродник, не то приятель хозяина, что денег у него куры не клюют, а своевольничать не даст никому и подумать. И все присмирело, каждый за своим делом, а дело в руках так и горит. Еще никто в глаза не видал Патапа Максимыча, а властная его рука уже чуялась.
На всякий день и на всякий
час ищет общенья
с божеством, стремится к исступленному душевному восторгу, к тому, что у Божьих людей зовется «наитием».
Поглощенная домашним хозяйством, Дарья Сергевна
с утра до поздней ночи то хлопочет, бывало, об обеде да об ужине, иной раз и сама постряпает, то присматривает она за стиркой белья, то ходит по кладовым, подвалам, погребам, приглядывая за хозяйским добром, считает кур, гусей, индеек и уток, сидит в коровнике, пока не выдоят коров, ухаживает за новорожденными телятами, а по вечерам и вообще в свободное от хозяйственных забот время стоит по
часам на молитве либо читает Божественное.
Хлебнула Аграфена Петровна холодной воды и нежданно спрыснула Дуню. Восторженность прекратилась, но корчи тела и судороги на лице усилились еще больше. Аграфена Петровна, придерживаясь старорусского врачевания, покрыла лицо Дуни большим платком. Не прошло и четверти
часа, как она очнулась и, слабая, изнеможенная, приподнявшись
с постели, спросила Аграфену Петровну...
С четверть
часа или минут
с двадцать подождите.
Прошло
с четверть
часа, лекарь вышел от больного и сказал Дуне...
— Я Иваном-царевичем был, я сидел на завалинке и от слова до слова выслушивал девичьи речи, — сказал Петр Степаныч. — И
с того
часу полюбил я вас всей душой моей. А все-таки ни в Комарове, ни в Нижнем потом на ярманке не смог к вам подступиться. Задумаешь словечко сказать, язык-то ровно замерзнет. Только бывало и счастья, только и радости, когда поглядишь на вас. А без того тоска, скука и мука.
С каждым
часом он больше и больше усиливался, а свеженький, только что выпавший снежок струйками понесся по полям.
Неточные совпадения
В сей утомительной прогулке // Проходит час-другой, и вот // У Харитонья в переулке // Возок пред домом у ворот // Остановился. К старой тетке, // Четвертый год больной в чахотке, // Они приехали теперь. // Им настежь отворяет дверь, // В очках, в изорванном кафтане, //
С чулком в руке, седой калмык. // Встречает их в гостиной крик // Княжны, простертой на диване. // Старушки
с плачем обнялись, // И восклицанья полились.
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на
часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька
с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как была.
И я лишен того: для вас // Тащусь повсюду наудачу; // Мне дорог день, мне дорог
час: // А я в напрасной скуке трачу // Судьбой отсчитанные дни. // И так уж тягостны они. // Я знаю: век уж мой измерен; // Но чтоб продлилась жизнь моя, // Я утром должен быть уверен, // Что
с вами днем увижусь я…
Быть можно дельным человеком // И думать о красе ногтей: // К чему бесплодно спорить
с веком? // Обычай деспот меж людей. // Второй Чадаев, мой Евгений, // Боясь ревнивых осуждений, // В своей одежде был педант // И то, что мы назвали франт. // Он три
часа по крайней мере // Пред зеркалами проводил // И из уборной выходил // Подобный ветреной Венере, // Когда, надев мужской наряд, // Богиня едет в маскарад.
Час от
часу плененный боле // Красами Ольги молодой, // Владимир сладостной неволе // Предался полною душой. // Он вечно
с ней. В ее покое // Они сидят в потемках двое; // Они в саду, рука
с рукой, // Гуляют утренней порой; // И что ж? Любовью упоенный, // В смятенье нежного стыда, // Он только смеет иногда, // Улыбкой Ольги ободренный, // Развитым локоном играть // Иль край одежды целовать.