Неточные совпадения
Не в похвальбу скажу,
сколько ребятенок грамоте
ни обучала, мужеска пола и женска, все до единого в древлем благочестии крепко пребывают, свято хранят отеческие предания…
«И то еще я замечал, — говорил он, — что пенсионная, выйдя замуж, рано ли поздно, хахаля заведет себе, а не то и двух, а котора у мастерицы была в обученье, дура-то дурой окажется, да к тому же и злобы много накопит в себе…» А Макрина тотчáс ему на те речи: «С мужьями у таких жен,
сколько я их
ни видывала, ладов не бывает: взбалмошны, непокорливы, что
ни день, то в дому содом да драна грамота, и таким женам много от супружеских кулаков достается…» Наговорившись с Марком Данилычем о таких женах и девицах, Макрина ровно обрывала свои россказни, заводила речь о стороннем, а дня через два опять, бывало, поведет прежние речи…
— Больно уж много ты меня возвеличиваешь, — пыхтя с досады, отозвался Марко Данилыч. — Такие речи и за смех можно почесть. Все мы,
сколько нас
ни на есть, — мелки лодочки, ты один изо всех — большущий корабль.
Ласковыми речами стараются они хоть сколько-нибудь облегчить горе злополучных стариц; один хозяин
ни слова.
Сколько царь
ни уговаривал ее переселиться в столицу, Звезда Хорасана ему не внимала, не хотела менять тихого жилья в прохладных садах и роскошных палатах на шум ордынской столицы.
То бранится, то щедро на водку сулит, но ухарский лихач,
сколько ему
ни усердствует, разгонять иноходца больше не может — не ломать же возá, не давить же народ — недаром, нагайки подняв, шажком разъезжают по мосту взад и вперед казаки.
Домой собрáлась Аграфена Петровна. Накануне отъезда долго сидела она с Дуней, но
сколько раз
ни заводила речь о том, что теперь у нее на сердце, она
ни одним словом не отозвалась… Сначала не отвечала ничего, потом сказала, что все, что случилось, было одной глупостью, и она давным-давно и думать перестала о Самоквасове, и теперь надивиться не может, как это она могла так много об нем думать. «Ну, — подумала Аграфена Петровна, — теперь ничего. Все пройдет, все минет, она успокоится и забудет его».
Заметив перемену в дочери, Марко Данилыч,
сколько ее
ни расспрашивал, ничего не мог добиться, советовался он и с Дарьей Сергевной, и с Аграфеной Петровной, и они ничего не могли ему присоветовать.
Думали, в реке потонул, но вода нигде мертвого тела не вынесла; думали — не волки ли съели его, но
сколько по лесу
ни ходили —
ни косточки,
ни остатков Герасимовой одежды не нашли.
Сколько мать Максимушке
ни подсказывала,
сколько его
ни подталкивала, он стоял перед дядей ровно немой. Наконец разинул рот и заревел в истошный голос.
Не надивуется Пелагея Филиппьевна сладким речам первой по деревне зубоскальницы, злой пересмешницы, самой вздорной и задорной бабенки. С той поры как разорились Чубаловы,
ни от одной из своих и окольных баб таких насмешек и брани они не слыхивали, таких обид и нападок не испытывали, как от разудалой солдатки Арины Исаишны. А
сколько ребятишки терпели от ее ехидства.
И тут вспал ему на память Чубалов. «Самое распрекрасное дело, — подумал Марко Данилыч. — Он же мне должен остался по векселю, пущай товаром расплатится — на все возьму,
сколько за ним
ни осталось. Можно будет взять у него икон повальяжней да показистее. А у него же в лавке и образа, и книги, и медное литье, и всякая другая нужная вещь».
И хозяин вдруг встревожится, бросится в палатку и почнет там наскоро подальше прибирать, что не всякому можно показывать. Кто понял речи прибежавшего паренька, тот,
ни слова не молвив, сейчас же из лавки вон. Тут и другие смекнут, что чем-то нездоровым запахло, тоже из лавки вон.
Сколько бы кто
ни учился,
сколько бы
ни знал языков, ежели он не офеня или не раскольник,
ни за что не поймет, чем паренек так напугал хозяина. А это он ему по-офенски вскричал: «Начальство в лавку идет бумаги читать».
И в том, и в другом доме зимой,
сколько дров
ни жги — вода мерзнет.
И
сколько в Миршень начальства
ни наезжало,
сколько мужикам законов
ни вычитывали, на разум они прийти не могли.
Сколько волостной голова мужиков
ни разговаривал, порешили-таки миршенцы просить начальство о возвращенье им выморочных пустошей.
Но
сколько он
ни советовал Дуне поменьше читать, его уговорам она не внимала…
Сколько Пахом
ни заговаривал с ним, он не переставал распевать стихиры и не сводил глаз с потолка. Посидел гость и, видя, что больше ничего не добьется от распевшегося Мемнона, сказал...
— Не знаю, что напредки будет, а доселева еще
ни одной ярманки не бывало, чтоб ты кого-нибудь не подкузьмил, — сказал ему Марко Данилыч и захохотал на всю комнату. — На всех шлюсь, на всех,
сколько здесь нас
ни есть, — продолжал он. — Нечего узоры-то разводить, любезный друг!.. Достаточно все тебя знаем. Всем известно, что ловок ты на обманы-то.
— Если, примерно будь сказано, теперича нам сложиться наличными,
сколько у кого есть, и скупить у доронинских зятьев весь ихний товар, тогда бы, ставь покупатели цены, какие хотят, пуда никому из них негде купить. Поневоле к нам придут и заплатят,
сколько мы
ни запросим. А купивши у Меркулова с Веденеевым весь караван по объявленной ими цене, какие барыши мы получим!..
— Пущай каждый подпишет,
сколько кто может внести доронинским зятьям наличными деньгами. Когда подпишетесь, тогда и смекнем, как надо делом орудовать. А по-моему бы, так: пущай завтра пораньше едет кто-нибудь к Меркулову да к Веденееву и каждый свою часть покупает. Складчины тогда не будет, всяк останется при своем, а товар весь целиком из наших рук все-таки не уйдет, и тогда какие цены
ни захотим, такие и поставим… Ладно ль придумано?
Усмехнулся Марко Данилыч, переглянувшись с Белянкиным. Не говоря
ни слова, взял он перо, сосчитал, на
сколько подписано, и затем, подписавшись на триста тысяч, подвинул лист к Орошину.
— Себе я возьму этот лист. Каждый из вас от меня получит за наличные деньги товару, на
сколько кто подписался. Только, чур, уговор — чтоб завтра же деньги были у меня в кармане. Пущай Орошин хоть сейчас едет к Меркулову с Веденеевым —
ни с чем поворотит оглобли… Я уж купил караван… Извольте рассматривать… Только, господа, деньги беспременно завтра сполна, — сказал Марко Данилыч, когда рыбники рассмотрели документ. — Кто опоздает, пеняй на себя — фунта тот не получит. Согласны?
А карман у полиции что поповское брюхо —
сколько в него
ни клади, полно́ не будет.
— Можем и постоять, — отвечал смущенный непривычным для него обхожденьем Фадеев.
Сколько годов живет он у Марка Данилыча, а тот
ни разу его не саживал.
— Пожалуйте. Наш больной приезду вашему обрадовался, ждет вас… Только одни ступайте к нему и пробудьте не больше десяти минут; я, впрочем, за вами сам приду… Слез вам удержать нельзя, но скрепите себя,
сколько возможно.
Ни рыданий,
ни вскриков,
ни других порывов. Помните слова мои.
— Это так, это во всякой торговле бывает, какую
ни возьми, — сказал Патап Максимыч. — А в год
сколько барыша?
— Женится — переменится, — молвил Патап Максимыч. — А он уж и теперь совсем переменился. Нельзя узнать супротив прошлого года, как мы в Комарове с ним пировали. Тогда у него в самом деле только проказы да озорство на уме были, а теперь парень совсем выровнялся… А чтоб он женины деньги нá ветер пустил, этому я в жизнь не поверю.
Сколько за ним
ни примечал, видится, что из него выйдет добрый, хороший хозяин, и не то чтоб сорить денежками, а станет беречь да копить их.
Притом же все земляные клады,
сколько их
ни есть, кладены с зароком, а бережет их супротивная сила, а туда положено золото безо всякого зарока, и до него нечистому нет никакого дела».
— Что ж? — сказала Дуня. — Этот самый священник сказывал мне, что разница между нами и великороссийскими в одном только наружном обряде, а вера и у нас и у них одна и та же, и между ними
ни в чем нет разности. А вот Герасим Силыч все веры произошел, и он однажды говорил мне, что
сколько вер он
ни знает, а правота в одной только держится.
Как
ни звали Дарью Сергевну,
сколько ее
ни уговаривали, не поехала из Осиповки, говоря, что совсем уж разлучилась со светом и стала чуждою всех его радостей.
— Нет, — сказал Алексей. — Всего моего житья у него и полугода не было. Когда воротился я в Осиповку, хоронили старшую дочку хозяина. После похорон немного дней прошло, как он меня рассчитал. И так рассчитал, что, проживи я у него и два года и больше того, так по уговору и получать бы не пришлось. На этом я ему всегда на всю мою жизнь,
сколько ее
ни осталось, буду благодарен.
Неточные совпадения
— Да как сказать — куда? Еду я покуда не столько по своей надобности,
сколько по надобности другого. Генерал Бетрищев, близкий приятель и, можно сказать, благотворитель, просил навестить родственников… Конечно, родственники родственниками, но отчасти, так сказать, и для самого себя; ибо видеть свет, коловращенье людей — кто что
ни говори, есть как бы живая книга, вторая наука.
Чичиков оскорбился таким замечанием. Уже всякое выражение, сколько-нибудь грубое или оскорбляющее благопристойность, было ему неприятно. Он даже не любил допускать с собой
ни в каком случае фамильярного обращения, разве только если особа была слишком высокого звания. И потому теперь он совершенно обиделся.
— Фетюк просто! Я думал было прежде, что ты хоть сколько-нибудь порядочный человек, а ты никакого не понимаешь обращения. С тобой никак нельзя говорить, как с человеком близким… никакого прямодушия,
ни искренности! совершенный Собакевич, такой подлец!
Впрочем, приезжий делал не всё пустые вопросы; он с чрезвычайною точностию расспросил, кто в городе губернатор, кто председатель палаты, кто прокурор, — словом, не пропустил
ни одного значительного чиновника; но еще с большею точностию, если даже не с участием, расспросил обо всех значительных помещиках:
сколько кто имеет душ крестьян, как далеко живет от города, какого даже характера и как часто приезжает в город; расспросил внимательно о состоянии края: не было ли каких болезней в их губернии — повальных горячек, убийственных каких-либо лихорадок, оспы и тому подобного, и все так обстоятельно и с такою точностию, которая показывала более, чем одно простое любопытство.
Что Ноздрев лгун отъявленный, это было известно всем, и вовсе не было в диковинку слышать от него решительную бессмыслицу; но смертный, право, трудно даже понять, как устроен этот смертный: как бы
ни была пошла новость, но лишь бы она была новость, он непременно сообщит ее другому смертному, хотя бы именно для того только, чтобы сказать: «Посмотрите, какую ложь распустили!» — а другой смертный с удовольствием преклонит ухо, хотя после скажет сам: «Да это совершенно пошлая ложь, не стоящая никакого внимания!» — и вслед за тем сей же час отправится искать третьего смертного, чтобы, рассказавши ему, после вместе с ним воскликнуть с благородным негодованием: «Какая пошлая ложь!» И это непременно обойдет весь город, и все смертные,
сколько их
ни есть, наговорятся непременно досыта и потом признают, что это не стоит внимания и не достойно, чтобы о нем говорить.