Неточные совпадения
— Опять же и то взять, — опять помолчав, продолжал
свое нести Фадеев. — Только что приказали вы идти каждому к
своему месту, слепые с места не шелохнулись и пуще прежнего зачали буянить, а которы с видами, те, надеясь от вашего здоровья милости, по первому
слову пошли по местам… Самым главнеющим озорникам, Сидорке во-первых, Лукьяну Носачеву, Пахомке Заплавному, они же после в шею наклали. «Из-за вас, говорят, из-за разбойников, нам всем отвечать…» Народ смирный-с.
Ровно кольнуло что Марка Данилыча. Слегка нахмурился он, гневно очами сверкнув, но не ответил ни
слова Седову. Простой был человек Смолокуров, тонкостям и вежливостям обучен не был, но, обожая
свою Дуню, не мог равнодушно сносить самой безобидной насчет ее шутки. Другой кто скажи такие
слова, быть бы великому шуму, но Седов капиталом мало чем уступал Смолокурову — тут поневоле смолчишь, особливо ежели не все векселя учтены… Круто поворотясь к Орошину, Марко Данилыч спросил...
Весело, радошно похаживал он по разубранным
своим горницам, когда они бывали гостями полнехоньки; тут от него и шутки, и смехи так и сыплются, а без гостей приказчики да рабочие иной раз от хозяина
слова добиться скоро не могут, только и разговорится, что с одними семейными.
Бо́йки и резвы в
своем Вольске они выросли, а теперь сидят себе да помалкивают, боясь
слово сказать, сохрани Бог не осмеяли бы, а у самих сердце так и щемит, так и ноет — расплакаться, так в ту же пору…
И остался племянник у дяди до по́лночи, говорил с ним о делах
своих и намереньях, разговорился и с сестрицами, хоть ни той, ни другой ни «ты» сказать, ни «сестрицей» назвать не осмелился. И хотелось бы и бояться бы, кажется, нечего, да тех
слов не может он вымолвить; язык-от ровно за порогом оставил.
— Что ж, по-твоему? Иосиф-то патриарх без ума, что ли, подписом
своим те правила утверждал? — вспыхнув досадой на противоречие приятеля, возвысил голос Марко Данилыч. — Не греши, Зиновей Алексеич, то памятуй, что праздное
слово на страшном су́дище взыщется. Ведь это, прямо сказать, богохульство. Так али нет?
Подошла к столику, вынула из него заветную
свою коробочку, вынула из нее колечко, отцом подаренное, когда минуло ей восемнадцать годков. Сидит, глядит на него, а сама родительские
слова вспоминает...
«Стань на молитву и Богу усердней молись! — опять приходят ей на память
слова доброй Груни. — Стань на молитву, молись, молись со слезами, сотворил бы Господь над тобой святую волю
свою».
Но всехвальная рогожская учительница мать Пульхерия на то, бывало, говаривала: «Был бы в вере тверд, да был бы всегдашним нашим заступником пред сильными внешнего мира, и все согрешения его вольные и невольные, яже
словом и яже делом, на
свою душу беру».
Только что уехал Веденеев, Лиза с Наташей позвали Дуню в
свою комнату. Перекинувшись двумя-тремя
словами с женой, Зиновий Алексеич сказал ей, чтобы и она шла к дочерям, Смолокуров-де скоро придет, а с ним надо ему один на один побеседовать.
Лишь изредка красавицы перекидывались отрывочными
словами, но больше молчали, — каждая про
свое дело раздумывала.
— Марью Ивановну? Ну вот, сударь! — молвил Василий Петрович. — Так впрямь она в гостинице пристала? Надо думать, что из
своих никого здесь не отыскала… Не любят ведь они на многолюдстве жить, им бы все покой да затишье. И говорят все больше шепотком да втихомолку; громкого
слова никто от них не слыхивал.
Про себя говорят: «Хлеба не сеем, работы не работаем, потому что сеем
слово Господне и работаем на Бога, по вся дни живота
своего в трудах и в молитве пребываем».
— Ведь, ежели она примет иночество, матушка-то Манефа при
своем животе благословит ее на игуменство, и никто из обительских
слова против того не молвит.
А она ровно бешеная, пользы
своей не познает — только и
слов, что «не хочу» да «не хочу».
Скоро станешь ты
своим капиталом владать, скоро будешь на всей
своей воле, большого над тобой не будет — не забывай же
слов моих…
— Господь пречистыми устами
своими повелел верным иметь не только чистоту голубину, но и мудрость змеину, — сказала на то Манефа. — Ну и пусть их, наши рекомые столпы правоверия, носят мудрость змеину — то на пользу христианства… Да сами-то змиями-губителями зачем делаются?.. Пребывали бы в незлобии и чистоте голубиной… Так нет!.. Вникни, друг, в
слова мои, мудрость в них. Не моя мудрость, а Господня и отец святых завещание. Ими заповеданное
слово говорю тебе. Не мне верь, святых отцов послушай.
О Фленушке задумался. «Отчего это она
слова со мной не хотела сказать?.. Зачем заперлась, ставни даже закрыла? За какую провинность мою так осерчала?.. Кажется, я на все был готов — третье лето согласья добиваюсь, а она все со
своей сухою любовью… Надоел, видно, ей, прискучил… Или обнесли меня чем-нибудь?.. По обителям это как раз… На что на другое, а на сплетни да напраслину матери с белицами куда как досужи!..»
Ни
слова Петр Степаныч.
Свои у него думы,
свои пожеланья. Безмолвно глядит он на окна
своей ненаглядной, каждый вздох ее вспоминая, каждое движенье в ту сладкую незабвенную ночь.
— Денисова Андрея Иоанновича, из его надгробного
слова над Исакием Лексинским, — молвил Чубалов. — Ученейший был муж Андрей Иоаннович. Человек твердого духа и дивной памяти, купно с братом
своим, Симеоном, риторским красноречием сияли, яко светила, и всех удивляли…
Когда Марко Данилыч вошел в лавку к Чубалову, она была полнехонька. Кто книги читал, кто иконы разглядывал, в трех местах шел живой торг; в одном углу торговал Ермолаич, в другом Иванушка, за прилавком сам Герасим Силыч. В сторонке, в тесную кучку столпясь, стояло человек восемь, по-видимому, из мещан или небогатых купцов. Двое, один седой, другой борода еще не опушилась, горячо спорили от Писания, а другие внимательно прислушивались к их
словам и лишь изредка выступали со
своими замечаньями.
Чуть-чуть приподнявши картуз и поклонясь общим поклоном, приветствовал всех Смолокуров, сквозь зубы процедивши чуть слышно: «Здравствуйте!» Все поклонились ему, и затем, ни
слова не молвивши, каждый принялся за
свое дело. Чубалов вышел из-за прилавка, попросил сидевших на скамейке потесниться, обмахнул полой местечко для Марко Данилыча и заботливо усадил его.
— То и означает, что прокляты дрожди. Одно
слово — «изгидошася»… Понимаешь али нет? — толковал
свое дрождник. — Изгидошася — проклято значит. Вот тебе и сказ.
Одному из них, какому-то и телом, и умом жиденькому баричу, ни
слова по-русски не знавшему, тщедушный
свой век где-то на теплых водах в чужих краях изживавшему, доставались и Орехово поле, и Рязановы пожни, и Тимохин бор.
Изредка лишь старики говорили, что про тех фармазонов они от отцов
своих слыхали, но молодые мало веры
словам давали.
Но ведь на раденьях людей Божьих не сами они поют, не
своей волей, не
своим хотеньем; дух, живущий в них, и
слова песен, и напев им внушает…
— Не поминай, не поминай погибельного имени!.. — оторопелым от страха голосом она закричала. — Одно ему имя — враг. Нет другого имени. Станешь его именами уста
свои сквернить, душу осквернишь — не видать тогда тебе праведных, не слыхать ни «новой песни», ни «живого
слова».
Раз приходит к нему с приказом по полку известный набожностью вестовой. Разговорился с ним Дмитрий Осипыч, и вестовой, похваляя его пост, молитву и смирение, сказал, однако, что, по евангельскому
слову, явно молиться не следует, а должно совершать Божие дело втайне, затворив двери
своей клети, чтобы люди не знали и не ведали про молитву. Призадумался Строинский, сказал вестовому...
Скажу вам, возлюбленные, не
свои речи, не
слова человеческие, поведаю, что сам Бог говорит: «В последние дни излию от духа моего на всякую плоть, и будут пророчествовать сыны ваши и дочери ваши, и юноши ваши видения узрят, и старцы ваши сония увидят, и на рабов моих и на рабынь моих излию от духа моего, и будут пророчествовать…
Три месяца одна-одинешенька выжила она в обширном и пустом смолокуровском доме, и не с кем ей было
слова перемолвить, не с кем было размыкать гнетущее горе, некому рассказать про печаль
свою.
Весной во время бесхлебья любого работника колоти сколько влезет, даже выпори
своим судом — словечка не молвит, а в осеннее хлебное время последнему наймиту лишнего
слова сказать нельзя.
— А я так полагаю, что глупая она бабенка, и больше ничего, — вставил
слово свое удельный голова. — Подвернулся вдове казистый молодец, крепкий, здоровенный, а она сдуру-то и растаяла и капитал и все, что было у нее, отдала ему… Сечь бы ее за это — не дури… Вот теперь и казнись — поделом вору и мука, сама себя раба бьет, коль нечисто жнет.
Ни
слова не сказал Патап Максимыч, слушая речи Михайла Васильича. Безмолвно сидел он, облокотясь на стол и склонив на руку седую голову. То Настю-покойницу вспоминал, то глумленье Алешки над ним самим, когда был он у него по делу о векселях. Хватил бы горячим
словом негодяя, да язык не ворочается: спесь претит при всех вымолвить, как принял его Алешка после
своей женитьбы, а про Настю даже намекнуть оборони Господи и помилуй!
Отцовское письмо такое было ласковое, такое тоскливое… И жаль стало Дуне старика, положившего в нее душу
свою. Одинокий, в тоске, в печалях, в заботах, быть может, больной!.. И никто ему не молвит приветного
слова! Один, как перст, один-одинешенек…
Ее чистая душа в
своих мечтаниях стремилась к какому-то непонятному, но доброму существу, из уст которого не могут исходить ни
слова лжи, ни
слова гнева…
Будь он ангел, будь человек плоти и крови, все равно — со смирением и любовью преклонилась бы она перед ним, и скажи ей то существо хоть одно
слово привета, без малейшего сожаленья оставила бы она дом отца и его богатство, с радостью и весельем устремилась бы к неведомому, мыслями и помышленьями отдалась бы ему и всю жизнь была бы его безответной рабой и верной ученицей, слила бы с ним
свою непорочную жизнь…
Обили свахи пороги смолокуровские, сватая молодых купчиков из
своего городка, но от Марка Данилыча не слыхали
слова приветливого, а Дуня и видеть их не хотела.
Мало
слов сказала с ним, но думала о нем ежечасно и берегла
свои думы как святыню, словечка о них никому не промолвила, одному только старому сердечному другу, Аграфене Петровне, немногими
словами намекнула.
Молчала Дуня, но
слова отца Прохора сильней и сильнее волновали ее. «Не
свое ведь он говорил, а Господни
слова», — в смущенье она думала.
Сидорушка рассказывал, что сам был в той стороне, и все были рады вестям его и веселились духом, а чтобы больше еще увериться в
словах Сидора Андреича, посылали с Молочных Вод к Арарату учителя
своего Никитушку.
Когда говорю новыми язы́ки, все понимаю и в
словах своих чувствую величайший Божественный смысл.
Кто усаживает на диван, кто подкладывает за спину подушку, кто подставляет под ноги скамеечку, а он, принимая такие знаки внимания как нечто должное высокой
своей особе, с высокомерием на всех поглядывает и не говорит ни
слова.
— Отче наш иже еси в нас, освяти нас именем твоим и приведи нас в царствие твое, волей нашей води нас по земле и небесам. Хлеб
слова твоего дай нам днесь и прости наши прегрешенья, как и мы прощаем
своей братии. Сохрани нас от искушений врага, избавь от лукавого.
Промолчал отец Прохор. Не пускался он с Аграфеной Петровной в откровенности, боясь, чтобы коим грехом его
слова не были перенесены в барский дом. Конечно, Дуня обещалась не оставлять его
своей помощью, однако ж лучше держать себя поопасливей — береженого и Бог бережет. А дело, что началось насчет хлыстов, еще кто его знает чем кончится.
На другой день только что проснулась Аграфена Петровна и стала было одеваться, чтоб идти к Сивковым, распахнулись двери и вбежала Дуня. С плачем и рыданьями бросилась она в объятия давней любимой подруги, сердечного друга
своего Груни. Несколько минут прошло, ни та, ни другая
слова не могли промолвить. Только радостный плач раздавался по горенке.
Облилась Дуня слезами при этих
словах давнего верного друга. Сознавала она правду в речах Груни и не могла ничего возразить. В глубокую думу погрузилась она и через несколько минут, надрываясь от горя, кинулась на постель Аграфены Петровны и, спрятав лицо в подушки, не
своим как будто голосом стала отрывисто вскрикивать. Если б эти рыданья, эти сердечные вопли случились в сионской горнице, собор Божьих людей возопил бы: «Накатил! Накатил!» Хлыстовские душевные движенья оставались еще в Дуне. Причитала она...
— Уж они тебя в поганую
свою веру не приводили ль? — спросила Дарья Сергевна. — Весной, как Марья Ивановна жила у нас, она ведь про какую-то новую веру рассказывала тебе да расхваливала ее. Я слышала сама из каморки, что возле твоей комнаты. Только что
слов ее тогда понять не могла.
— Ну и слава Богу, — радостно вскликнула Аграфена Петровна. — Домолчались до доброго
слова!.. Теперь, Петр Степаныч, извольте в
свое место идти, а я с вашей невестой останусь. Видите, какая она — надо ей успокоиться.
— Здравствуй, Мироновна! — переступая вдовин порог, громко вскликнул Василий Борисыч. — Здравствуйте, девицы-красавицы!.. Примите меня, голубоньки, во
свой круг, во
свое веселье девичье, приголубьте меня
словом сладким, ласковым, — прибавил он, вешая шапку на колок.
И с этим
словом пошел в
свою боковушу.