Неточные совпадения
Вопросил
своих слуг белый русский царь: «А зачем мордва кругом стоит и с чем она Богу
своему молится?» Ответ держат слуги верные: «Стоят у них в кругу бадьи могучие, в
руках держит мордва ковши заветные, заветные ковши больши-нáбольшие, хлеб да соль на земле лежат, каша, яичница на рычагах висят, вода в чанах кипит, в ней говядину янбед варит».
— Сегодня ж изготовлю, — молвила Макрина и, простясь с Марком Данилычем, предовольная пошла в
свою горницу. «Ладно дельцо обделалось, — думала она. — После выучки дом-от нам достанется. А он, золотая киса, домик хороший поставит, приберет на богатую
руку, всем разукрасит, души ведь не чает он в дочке… Скажет матушка спасибо, поблагодарит меня за пользу святой обители».
Сладились наконец. Сошлись на сотне. Дядя Архип пошел к рабочим, все еще галдевшим на седьмой барже, и объявил им о сделке. Тотчас один за другим стали Софронке
руки давать, и паренек, склонив голову, робко пошел за Архипом в приказчикову казенку. В полчаса дело покончили, и Василий Фадеев, кончивший меж тем
свою лепортицу, вырядился в праздничную одежу, сел в косную и, сопровождаемый громкими напутствованиями рабочих, поплыл в город.
На ласки Дуни, на приветы ее отмалчивался, только что гладил жесткой
рукой по нежной головке да только раз холодно поцеловал белоснежное чело ненаглядной
своей красавицы…
— Уж как мне противен был этот тюлень, — продолжал
свое Смолокуров. — Говорить даже про него не люблю, а вот поди ж ты тут — пустился на него… Орошин, дуй его горой, соблазнил… Смутил, пес… И вот теперь по его милости совсем я завязался. Не поверишь, Зиновий Алексеич, как не рад я тюленьему промыслу, пропадай он совсем!.. Убытки одни… Рыба — дело иное: к Успеньеву дню расторгуемся, надо думать, а с тюленем до самой последней поры придется
руки сложивши сидеть. И то половины с
рук не сойдет.
Только что вышли гости, показался в передней Василий Фадеев. Разрядился он в длиннополую сибирку тонкого синего сукна, с мелкими борами назади, на шею повязал красный шелковый платок с голубыми разводами, вздел зеленые замшевые перчатки, в одной
руке пуховую шляпу держит, в другой «лепортицу». Ровно гусь, вытянул он из двери длинную шею
свою, зорко, но робко поглядывая на хозяина, пока Марко Данилыч не сказал ему...
— Что ж из того, что доверенность при мне, — сказал Зиновий Алексеич. — Дать-то он мне ее дал, и по той доверенности мог бы я с тобой хоть сейчас по
рукам, да боюсь, после бы от Меркулова не было нареканья… Сам понимаешь, что дело мое в этом разе самое опасное. Ну ежели продешевлю, каково мне тогда будет на Меркулова-то глаза поднять?.. Пойми это, Марко Данилыч. Будь он мне
свой человек, тогда бы еще туда-сюда;
свои, мол, люди, сочтемся, а ведь он чужой человек.
И потихоньку, не услыхала бы Дарья Сергевна, стала она на молитву. Умною молитвою молилась, не уставной. В одной сорочке, озаренная дрожавшим светом догоравшей лампады, держа в
руках заветное колечко, долго лежала она ниц перед святыней. С горячими, из глубины непорочной души идущими слезами долго молилась она, сотворил бы Господь над нею волю
свою, указал бы ей, след ли ей полюбить всем сердцем и всею душою раба Божия Петра и найдет ли она счастье в том человеке.
С радостным чувством поздравил Веденеев невесту, сказал ей, что теперь они будто
свои, ежели Никита Федорыч ему за брата, так она будет ему за сестру. И, взяв невестину
руку, крепко поцеловал ее.
И в меркуловском бухарском халате, в запачканной фуражке на голове, с грязным платьем под мышкой, со свечкой в
руках пошел он вдоль по коридору. Немного не доходя до
своего номера, увидал Дмитрий Петрович — кто-то совсем раздетый поперек коридора лежит… Пришлось шагать через него, но, едва Веденеев занес ногу, тот проснулся, вскочил и, сидя на истрепанном войлоке, закричал...
Своим бы домком только пожить,
свое бы хозяйство держать, ни из чьих
рук бы не смотреть!..
Воротясь в
свою комнату, остановилась она посередке ее. Ровно застыла вся, ровно окаменела. Унылый, неподвижный взор обращен в окно,
руки опущены, лицо бледно, как полотно, поблекшие губы чуть заметно вздрагивают.
— Это, матушка, от самого от меня, — промолвил он. — Досель из чужих
рук глядел, жертвовал вам не
свое, а дядино. Теперь собственную мою жертву не отриньте.
Холостым много вольнее — с увесистыми палками в
руках заводят они середь улицы любимую
свою игру в городки.
Когда же, крепко и горячо сжимая ему
руку, Дмитрий Петрович поведал и о
своей радости, Петр Степаныч так равнодушно поздравил его, что счастливому жениху такое поздравленье показалось даже обидным.
Матери Таисее стало за великую обиду, что Петр Степаныч, пока из дядиных
рук глядел, всегда в ее обители приставал, а как только стал оперяться да
свой капитал получать, в сиротском дому у иконника Ермилы Матвеича остановился…
Облокотясь на стол и припав
рукою к щеке, тихими слезами плакала Пелагея Филиппьевна, когда, исправивши
свои дела, воротился в избу Герасим. Трое большеньких мальчиков молча стояли у печки, в грустном молчанье глядя на грустную мать. Четвертый забился в углу коника за наваленный там всякого рода подранный и поломанный хлам. Младший сынок с двумя крошечными сестренками возился под лавкой. Приукутанный в грязные отрепья, грудной ребенок спал в лубочной вонючей зыбке, подвешенной к оцепу.
Попадутся под
руку и гражданской печати подержанные книги, он и их покупал, попадутся старинные жемчужные кики и кокошники, серебряная посуда, старое оружие, седла, древняя конская сбруя, все покупал, и все у него в
свое время сходило с
рук.
Пришла Пасха, и наемный люд, что работал у него на прядильнях и рубил суда, получив расчет в Великий четверг, разошелся на праздник по
своим деревням; остались лишь трое, родом дальние; на короткую побывку не с
руки было им идти.
— С бабьем в Польше сладу нет, никоим способом их там к
рукам не приберешь, — отвечал кавалер. — Потому нельзя. Вот ведь у вас ли в Расеи, у нас ли в Сибири баба мужика хоша и хитрее, да разумом не дошла до него, а у них, у эвтих поляков, баба и хитрей, и не в пример умнее мужа. Чего ни захотела, все на
своем поставит.
Заморский выкидыш русской земли и взглянуть не захотел на
свое наследство и прислал на Горы поверенного сбыть его с
рук поскорей.
А Меркулов с Веденеевым, как только поженились на дочерях вашего благоприятеля Зиновья Алексеича Доронина, так
свои капиталы и женины приданые деньги да и тестевых, может, половину, а пожалуй, и больше, вкупе сложили и повели в Астрахани дела на самую большую
руку, никто таких больших делов не запомнит.
— Сама не знаю и домыслиться не могу, что за сокровенные тайны, — в недоумении разводя
руками, отвечала Дарья Сергевна. — А сдается, что тут что-то недоброе. Сбивает она нашу голубушку с пути истинного. В
свою, должно быть, великороссийскую церковь хочет ее совратить. Вот чего боюсь, вот чего опасаюсь, Марко Данилыч… Как подумаю, так сердце даже кровью обольется, так и закипит… Ох, Господи, Господи!.. До каких бед мы дожили.
Вскочил блаженненький с могилы, замахал
руками, ударяя себя по бедрам ровно крыльями, запел петухом и плюнул на ребенка. Не отерла мать личика сыну
своему, радость разлилась по лицу ее, стала она набожно креститься и целовать
своего первенца. Окружив счастливую мать, бабы заговорили...
Только что кончили эту псáльму, по знаку Николая Александрыча все вскочили с мест и бросились на средину сионской горницы под изображение святого духа. Прибежал туда и блаженный Софронушка. Подняв
руки кверху и взирая на святое изображение, жалобным, заунывным напевом Божьи люди запели главную
свою песню, что зовется ими «молитвой Господней».
Почти все согласились со Смолокуровым. То было у всех на уме, что, ежели складочные деньги попадут к Орошину, охулки на
руку он не положит, — возись после с ним, выручай
свои кровные денежки. И за то «слава Богу» скажешь, ежели свои-то из его лап вытянешь, а насчет барышей лучше и не думай… Марку Данилычу поручить складчину — тоже нельзя, да и никому нельзя. Кто себе враг?.. Никто во грех не поставит зажилить чужую копейку.
— Пущай каждый подпишет, сколько кто может внести доронинским зятьям наличными деньгами. Когда подпишетесь, тогда и смекнем, как надо делом орудовать. А по-моему бы, так: пущай завтра пораньше едет кто-нибудь к Меркулову да к Веденееву и каждый
свою часть покупает. Складчины тогда не будет, всяк останется при
своем, а товар весь целиком из наших
рук все-таки не уйдет, и тогда какие цены ни захотим, такие и поставим… Ладно ль придумано?
Схватив Белянкина зá
руку, Марко Данилыч без дальних разговоров увез его в
своей косной на баржу.
В досаде на Марью Ивановну и даже на Дуню, в досаде на Дарью Сергевну, даже на самого себя, пошел Марко Данилыч хозяйство осматривать. А у самого сердце так и кипит… Ох, узнать бы обо всем повернее! И ежели есть правда в речах Дарьи Сергевны да попадись ему в
руки Марья Ивановна, не посмотрел бы, что она знатного роду, генеральская дочь — такую бы ческу задал, что
своих не узнала бы… И теперь уж
руки чешутся.
Ни слова не сказал Патап Максимыч, слушая речи Михайла Васильича. Безмолвно сидел он, облокотясь на стол и склонив на
руку седую голову. То Настю-покойницу вспоминал, то глумленье Алешки над ним самим, когда был он у него по делу о векселях. Хватил бы горячим словом негодяя, да язык не ворочается: спесь претит при всех вымолвить, как принял его Алешка после
своей женитьбы, а про Настю даже намекнуть оборони Господи и помилуй!
— Человек в чем родился, в том и помри, — сказал на то Патап Максимыч. — Веру переменить — не рубаху сменить. А ежели до́ Бога, так я таких мыслей держусь, что, по какой вере ему ни молись, услышит он созданье
рук своих. На что жиды — плут на плуте, мошенник на мошеннике, и тех Господь небесной манной кормил. Без конца он милосерд.
С того часу как приехал Чапурин, в безначальном до того доме Марка Данилыча все само собой в порядок пришло. По прядильням и на пристани пошел слух, что заправлять делами приехал не то сродник, не то приятель хозяина, что денег у него куры не клюют, а своевольничать не даст никому и подумать. И все присмирело, каждый за
своим делом, а дело в
руках так и горит. Еще никто в глаза не видал Патапа Максимыча, а властная его
рука уже чуялась.
И Дарью Сергевну сколько раз оскорбляла я, а она ведь мне была вместо матери, на
руках своих вынянчила, научила, как умела, уму-разуму, полюбила, как родную дочь…
Не один год вырубал он десятин по сотне и сплавлял лес на пристани
свою и нижегородскую; к тому ж и Корней Евстигнеич, будучи на Унже, не клал охулки на
руку, а все-таки Никифор Захарыч, распродавши дачи по участкам, выручил денег больше, чем заплатил Марко Данилыч при покупке леса.
А Алексей в те поры Бога еще не забывал, родителям был покорен и деньги, что давал ему
своею щедрою
рукой Патап Максимыч, в дом приносил.
После того как я чужому богачу
руку протяну, как я ему стану про бедность
свою рассказывать?
О сыне
своем, о Захарушке, заботы не имей, теперь он на
руках у Дарьи Сергевны, а будет у Груни, как ей станет посвободней и ежели Дарья Сергевна хозяйкой в доме останется.
Отдай ее Господу Богу на
руки и сам подумай о
своей душе.
— То же самое и она сейчас мне говорила, — сказал Мокей Данилыч. — А как я один-то жизнь
свою свекую? Кто ж мне на смертном одре глаза закроет? Кто ж будет ходить за мной во время болезней? Спору нет, что будут в моем доме жить Герасим Силыч с племянником, да ведь это все не женская
рука. Да и хозяйка в доме нужна будет.
Соседние мужики сначала хоть и не решались поднять
руки на часовни и кельи, через несколько времени воспользовались-таки дешевым лесом для
своих построек: за бесценок скупили скитские строения.