Неточные совпадения
— Жди!.. Как же!.. Толокном Волгу
прежде замесишь,
чем этот окаянный товар с рук сбудешь! — отозвался Смолокуров.
— Сказывал он,
что прежде Рождества Богородицы никакими способами ему не управиться, — молвил Доронин.
— А на што вам его? — облокотясь о́ борт руками и свесив голову, спросил долговязый. — Ежели по какому делу, так нашу честь
прежде спросите. Мы, значит, здесь главным, потому
что весь караван на отчете у Василья Фадеича, у нас, это значит.
— Встань, моя ластушка, встань, родная моя, — нежным голосом стала говорить ей Манефа. — Сядь-ка рядком, потолкуем хорошенько, — прибавила она, усаживая Фленушку и обняв рукой ее шею… — Так
что же? Говорю тебе: дай ответ… Скажу и теперь,
что прежде не раз говаривала: «На зазорную жизнь нет моего благословенья, а выйдешь замуж по закону, то хоть я тебя и не увижу, но любовь моя навсегда пребудет с тобой. Воли твоей я не связываю».
— Еще бы не тосковать!.. До кого ни доведись… При этакой-то жизни? Тут не то
что истосковаться, сбеситься можно, — сердито заворчала Марьюшка. — Хуже тюрьмы!..
Прежде, бывало, хоть на беседы сбегаешь, а теперь и туда след запал… Перепутал всех этот Васька, московский посланник, из-за каких-то там шутов архиереев… Матери ссорятся, грызутся, друг с дружкой не видаются и нам не велят. Удавиться — так впору!..
Келейная девица вошла… То была Евдокеюшка, племянница добродушной Виринеи,
что прежде помогала тетке келарничать. Теперь в игуменьиных комнатах она прислуживала. Манефа велела ей самовар собрать и приготовить
что следует к чаю.
— То
прежде всего помни,
что они — никониане,
что от них благодать отнята…
Клянет и корит себя Самоквасов,
что прежде законной поры до конца исканья свои довел…
— По́стриг, — молвил Ермило Матвеич. — Постриг сегодня у них… Не знавали ль вы, сударь, мать Софию,
что прежде в ключах у Манефы ходила? Тогда, Великим постом как болела матушка, в чем-то она провинилась. Великий образ теперь принимает… Девки мои на днях у Виринеи в келарне на посидках сидели. Они сказывали,
что мать София к постриженью в большой образ готовится. Вечор из Городца черного попа привезли.
— Трудно, милая, трудно, — отвечала Марья Ивановна. — В тайны сокровенные надо входить постепенно, иначе трудно понять их… Вам странными, непонятными показались мои слова,
что надо умереть
прежде смерти… А для меня это совершенно ясно… Ну поймете ли вы, ежели я вам скажу: не той смертью, после которой мертвого в землю зарывают, надо умереть, а совсем иною — тайною смертью.
Вспали тут на разум бывшему страннику такие мысли,
что прежде бы он почел их бесовским искушеньем, диавольским наважденьем…
В Миршени за каменным трактиром,
что прежде бывал тож монастырским двором, есть местечко за огородом, «Варламовой баней» зовется оно.
Теперь родник «Святым ключом» зовется, а
прежде звали его «Поганым». Вот
что старые люди про него рассказывают. Записи даже такие есть.
Прежде от нее и голосу было не слыхать; и сама-то она ровно ничего не слышала, ровно ничего не видела,
что вкруг нее делается…
— К
чему говорить об этом
прежде времени, — сказала она. — Бог даст, поживете, ваши годы не слишком еще большие.
— Надо потрудиться, Пахомушка, — говорил он ему, — объезжай святую братию, повести,
что в ночь на воскресенье будет раденье. В Коршунову
прежде всего поезжай, позови матроса Семенушку, оттоль в Порошино заверни к дьякону, потом к Дмитрию Осипычу, а от него в город к Кисловым поезжай. Постарайся приехать к ним засветло, а утром пораньше поезжай в Княж-Хабаров монастырь за Софронушкой.
— Как к нему писать? — молвил в раздумье Николай Александрыч. — Дело неверное. Хорошо, если в добром здоровье найдешь его, а ежели запил? Вот
что я сделаю, — вложу в пакет деньги, без письма. Отдай ты его если не самому игумну, так казначею или кто у них делами теперь заправляет. А не отпустят Софронушки, и пакета не отдавай… А войдя к кому доведется —
прежде всего золотой на стол. Вкладу, дескать, извольте принять. Да, опричь того, кадочку меду поставь. С пуд хоть,
что ли, возьми у Прохоровны.
— «Безумное Божие превыше человеческой мудрости»… Кто сказал это? — вскликнула Варенька. — Да, ни я, ни тетенька тебе не открыли всего, и сделано это не без разума. Скажи мы тебе обо всем
прежде времени, не так бы еще враг осетил твою душу. Впрочем, я говорила,
что радельные обряды похожи на пляску, на хороводы… Говорила ведь?
И
прежде приходило это ей в голову, но зная,
что в Луповицах больше полутораста дворов, и судя по заволжскому, где нет таких больших селений, была уверена,
что найдет в селе не один постоялый двор.
Как веселится больной, долгое время лежавший на смертном одре, когда начинается в нем возрождение сил, когда видит,
что румянец снова начинает оживлять истощенное лицо его и опять блещут потухшие было очи, так радовалась Дуня, глядя на худобу лица своего, на пожелтевшие ланиты, на иссохшие пурпуровые
прежде губки, на потухающий блеск прекрасных очей…
Бывал он
прежде богатым купцом, многие годы на Морше хлебом торговал и кончил тем,
что проторговался дотла.
Но еще
прежде,
чем он оставил веденцов, назначил им по себе преемника, был бы у них и христом, и царем, и пророком, и первосвященником.
Прежде каждый раз, как, бывало, получит, обо всем мне расскажет,
что напишут, и письма дает читать, и советуется,
что отвечать, а теперь хоть бы словечко.
Во
что бы ни стало, как можно крепче надо привязать ее к нашему союзу, для того
прежде всего нужно уничтожить в ней сомненья, чтобы не думала она,
что мы хотели обмануть ее.
— Успеешь, красное солнышко, успеешь, моя золотая, — тихо отвечала ей Марья Ивановна. — Повремени немножко. Кой-какие дела по именьям задержали меня здесь. Как только управлюсь, так и поедем. Да
что это вдруг тебе домой захотелось?
Прежде про дом и не поминала, а теперь вдруг встосковалась.
Я виновата кругом,
что не сказала об этом тебе до собора, надо было
прежде сказать — хоть за день, хоть за два…
Узнала Дуня Смолокурова,
что уехал он в раскольничий монастырь к женщине, с которой еще
прежде бывали у него греховные любовные дела.
Не
прежде как отъехавши версты полторы от Луповиц, отец Прохор стал разговаривать с Дуней. Обливаясь слезами, рассказала она все,
что случилось с нею минувшей ночью. Все рассказала, ничего не потаила от спасшего ее от гибели. Молча и внимательно слушал отец Прохор исповедь Дуни. Когда ж она все рассказала, спросил у нее...
Вот уж больше года, как стал он нравом тих и спокоен — не то чтоб буянить да драться, как
прежде бывало, теперь он удалялся от всякого шума, и, когда живал у Патапа Максимыча в Осиповке, только у него и выхода было с двора,
что на могилку Насти.
Перед домом во всю улицу лежали снопы соломы, дня через три либо через четыре накладываемые по приказанию городничего, все окна в доме были закрыты наглухо, а вокруг него и на дворе тишина стояла невозмутимая, не то
что прежде, когда день-деньской, бывало, стоном стоят голоса, то веселые, то пьяные и разгульные.
— Ах,
что вы говорите, Патап Максимыч? — вскликнула Дуня. — Бог милостив, тятенька встанет, будет совсем здоров. Зачем же
прежде времени об этом говорить?
—
Что головой-то мотаешь, — досадливо сказал Патап Максимыч. — Разве не знаешь,
что теперь он совсем не тот, каким
прежде был?… Отвечаю за него, как за самого себя, — вот тебе и весь мой сказ. Не беспокойтесь, Авдотья Марковна, останетесь довольны. Он у вас был бы при доме, и на Унжу его можно бы было послать приискивать лесных покупателей.
Марко Данилыч только храпел, глядя на присевшего к нему на кровать Корнея, о
чем тот
прежде и подумать бы не посмел.
— Чубалов, Герасим Силыч, — ответила Дарья Сергевна. — В деревне Сосновке он живет.
Прежде частенько бывал у Марка Данилыча, и обедывал, и ночевывал, а иной раз и по два и по три дня у него гостил. Да вот уж с год, как ни разу не бывал. Болтал Василий Фадеев,
что какие-то у него расчеты были с покойником, и Герасим Силыч остался им недоволен. А другое дело, может, все это и вздор. Ведь Фадеев
что ни слово, то соврет.
Стали разузнавать стороной мысли о замужестве богатой сироты и те кумушки,
что прежде были засылаемы к Марку Данилычу сватать купчиков.
Устроивши главные дела покойного Марка Данилыча, Чапурин, несмотря на просьбы новой своей дочки, собрался в путь-дорогу в свои родные леса. Аграфена Петровна с ним же поехала. Страшно показалось Дуне предстоявшее одиночество, особенно печалила ее разлука с Груней. К ней теперь привязалась она еще больше,
чем прежде, до размолвки.
— Были речи, Петр Степаныч, были. Не один раз заходили, — отвечала Аграфена Петровна. — Да вы
прежде скажите-ка мне по душе да по совести — миллиона,
что ли, ее вам хочется?
— Издали даже не видал ее, — пылко ответил Петр Степаныч. —
Что она мне? Ну было,
что было
прежде, то было, а теперича нет ничего.
— Так и сказал, — ответила Аграфена Петровна. — Терзается, убивается, даже рыдает навзрыд. «Один, — говорит, — свет, одна услада мне в жизни была, и ту по глупости своей потерял». В последний раз, как мы виделись, волосы даже рвал на себе… Да скажи ты мне, Дуня, по истинной правде, не бывало ль
прежде у вас с ним разговоров о том,
что ты ему по душе пришлась? Не сказывал ли он тебе про свои намеренья?
— Его-то знаешь, — подхватила Аграфена Петровна. — И то знаешь,
что он по тебе без ума. Сам он мне о том сказывал и просил меня поговорить с тобой насчет этого… Сам не смеет.
Прежде был отважный, удáлой, а теперь тише забитого ребенка.
— Нынче, Дарья Сергевна, скитские обители не то
что прежде, — сказал Патап Максимыч.
— Ишь ты! Отлынивает! — молвил Никифор Захарыч и в сильном раздумье покачал головой. — А
прежде точно,
что не те слова говорил он.
Воры, не зная,
что на них собралась целая облава, ударили работников,
что прежде других прибежали к палатке, но потом, видя,
что народа набежало пропасть, перестали защищаться и молча сдались.
— О
чем это? — быстро спросил у шурина Чапурин, но не гневно, не сурово, как
прежде бывало, когда про Василья Борисыча речь заходила.
Послал я тогда большого сына в работу к Патапу Максимычу, и возлюбил его Патап Максимыч паче всякой меры, деньгами пожаловал, так
что мы и токарню новую поставили, и животиной обзавелись, только уж такой спорыньи по хозяйству, как
прежде была, у меня не стало.
Не очень-то доверял словам Таисеи Семен Петрович и знакомым путем пошел к кельям Манефы. И путь не тот был, как
прежде. Тогда по зеленой луговине пролегала узенькая тропинка и вела от одной к другой, а теперь была едва проходимая дорожка, с обеих сторон занесенная высокими снежными сугробами чуть не в рост человека. Отряхиваясь от снега, налипшего на сапоги и самое платье, пошел саратовец на крыльцо Манефы и вдруг увидал,
что пред ним по сеням идет с какой-то посудой Марьюшка.
— Матушка Манефа ни в какие дела теперь не вступает, все дела по обителям мне препоручила, — сказала мать Филагрия. — Теперь она здесь, в Комарове, приехала сюда на короткое время, а живет больше в городе, в тех кельях,
что накупила на случай выгонки. Целая обитель у нее там, а я здешними делами заправляю, насколько подает Господь силы и крепости. Отдайте мне, это все одно и то же. И
прежде ведь матушка Манефа принимала, а расписки всем я писала. Ермолаю Васильичу рука моя известна.
— Были мы с тобой, Дарьюшка, жених да невеста. Неужто и этого не вспомнишь? Теперь я по милости племянницы стал богат, и дом, где ты двадцать лет выжила, мой дом.
Что бы нам с тобой старину не вспомнить?
Чего прежде не удалось сделать, то бы мы теперь разом порешили. Были мы жених с невестой, а теперь можно бы было сделаться мужем и женой.
Чтобы быть подальше от отца и вообще от Керженского заволжья, он завел в Самаре на свое имя такие заводы и зажил на новом месте так,
что знавшие его
прежде не могли надивиться.
— Потрапезуем-ка, любезненький мой,
чем Бог послал у старца в келье, — говорил отец Тарасий. — Водочки
прежде всего выкушай, и я вместе с тобой выпью монашескую калишку. Сделай милость, друг, откушай.