Неточные совпадения
Шестнадцати лет еще не было Дуне, когда воротилась она из обители, а досужие свахи
то́тчас
одна за другой стали подъезжать к Марку Данилычу — дом богатый, невеста
одна дочь у отца, — кому не охота Дунюшку в жены себе взять. Сунулись было свахи с купеческими сыновьями из
того городка, где жили Смолокуровы, но всем отказ, как шест, был готов. Сына городского головы сватали —
и тому тот же ответ.
Долго, до самой полночи ходил он по комнате, думал
и сто раз передумывал насчет тюленя. «Ну что ж, — решил он наконец, — ну по рублю продам, десять тысяч убытку, опричь доставки
и других расходов; по восьми гривен продам — двадцать тысяч убытку. Убиваться не из чего — не по миру
же, в самом деле, пойду!.. Барышу наклад родной брат,
то один,
то другой на тебя поглядит… Бог даст, поправимся, а все-таки надо скорей с тюленем развязаться!..»
— Это я точно слыхал,
и не
один даже раз разговаривал про них с отцом Никифором, — молвил Василий Петрович. — В
том только у меня сумнительство на ихний счет, что ведь с чего-нибудь взял
же народ про Сергея так рассказывать. Без огня дыма, матушка, не бывает.
— До последней капельки.
Одна ведь только она была. При ней пошло не
то житье. Известно, ежели некому добрым хозяйством путем распорядиться, не
то что вотчина, царство пропадет. А ее дело девичье. Куда
же ей? Опять
же и чудит без меры. Ну
и пошло все врознь, пошло да
и поехало. А вы, смею спросить, тоже из господ будете?
Всякий из них крепко стоит за каждую букву, за каждый обряд не
одной церковной, но даже обиходной жизни; всяк почитает великороссийскую церковь погибельною, еретическою, ведущею широким путем в вечные муки, а между
тем от нее
же принимает
и освящение браков
и самое крещение.
Когда
же узнали, что он привез не холстинки, не сарпинки, а
одни только старые книги, тогда вера в несметность его богатства разом исчезла,
и с
тем вместе
и молва про его похождения замолкла.
К
тому же земли от села пошли клином в
одну сторону,
и на работу в дальние полосы приходится ездить верст за десяток
и дальше, оттого заполья
и не знали сроду навоза, оттого
и хлеб на них плохо родился.
— Не верите мне, так у Корнея Евстигнеича спросите, — сказал на
то Хлябин. — Не я
один про Мокея Данилыча ему рассказывал,
и тот казак, с коим мы из полону вышли,
то же ему говорил. Да, опричь казака, есть
и другие выходцы в Астрахани,
и они
то же самое скажут. А когда вышли мы на Русь, заявляли о себе станичному атаману. Билеты нам выдал. Извольте посмотреть, — прибавил Хлябин, вынимая бумагу из-за пазухи.
— Пустит ли он даровую работницу! — сказала старая Матренушка. — Да ты пришита, что ли, к нему? Какой он тебе дядя? Внучатным братом твоей матери доводился.
И родства-то между вас никакого нет, хоть попа спроси,
и он
то же скажет. Сиротинушка ты одинокая, никого-то нет у тебя сродничков,
одна сама, как перстик, — вот что… Как
же может он насильно держать тебя на работе? Своя у тебя теперь воля… Нáбольшего над тобой нет.
— Без надежной поруки
того дела открыть тебе нельзя, — сказал Созонович. — Нельзя
и в соборе праведных оставаться. Оставьте нас, Дмитрий Осипыч.
Одно могу позволить вам — посмотрите, чем занимаемся мы, слушайте, что читаем… Кого
же, однако, ставите порукой, что никому не скажете о нашей тайне, хотя бы до смертной казни дошло?
Один за другим с
теми же словами поцеловали
и больную…
— Эх, Оленушка, Оленушка! Да с чего ты, болезная, таково горько кручинишься?.. Такая уж судьба наша женская. На
том свет стоит, милая, чтоб мужу жену колотить. Не при нас заведено, не нами
и кончится. Мужнины побои дело обиходное, сыщи-ка на свете хоть
одну жену небитую. Опять
же и то сказать: не бьет муж, значит, не любит жену.
— Ладно-с, оченно даже хорошо-с. Можно
и векселя взять, — сказал Белянкин. — Да дело-то, Степан Федорыч, завтра ранним утром надо покончить. Когда ж векселя-то писать? Ночью ни
один маклер не засвидетельствует… А после давешнего разговора с Лебякиным да с Колодкиным они завтра
же пойдут умасливать доронинских зятьев, чтоб поверили им на неделю там, что ли… Верно знаю о
том, сам своими ушами вечор слышал, как они сговаривались.
— Да нельзя
же ведь, Марко Данилыч,
и старым-то
одним жить, — сказал Веденеев. — Времена
и лета переходчивы. Что встарь бывало хорошо,
то в нови зачастую никуда не годится.
«Верных семьдесят тысяч, не
то и побольше, будет мне припену от этой покупки, — размышляет Марко Данилыч. — Дураки
же, да какие еще дураки пустобородые зятья Доронина!.. Сколько денег зря упустили, все
одно что в печке сожгли. Вот они
и торговцы на новый лад!.. Вот
и новые порядки!.. Бить-то вас некому!.. Да пускай их, — у Дунюшки теперь лишних семьдесят тысяч — это главное дело!»
— Видится, что так, Марко Данилыч, — ответила Дарья Сергевна. — По всем приметам выходит так.
И нынешние, как в старину, на
тот же ключ по ночам сходятся,
и, как тогда, мужчины
и женщины в
одних белых длинных рубахах.
И тоже пляшут,
и тоже кружáтся, мирские песни поют, кличут, визжат, ровно безумные аль бесноватые, во всю мочь охают, стонут, а к себе близко никого не подпускают.
Хоть бежать, так в
ту же пору Василью Борисычу. Да бежать-то некуда — горница людей полна,
и все над ним весело смеются. С
одной стороны держит его Никитишна, а с другой — сам Патап Максимыч стоит, ухвативши за плечо зятя любезного.
— Да, — примолвила Аграфена Петровна. — Вот хоть
и меня, к примеру, взять. По десятому годочку осталась я после батюшки с матушкой. Оба в
один день от холеры в больнице померли,
и осталась я в незнакомом городу одна-одинешенька. Сижу да плачу у больничных ворот. Подходит тятенька Патап Максимыч. Взял меня, вспоил, вскормил, воспитал наравне с родными дочерьми
и, мало
того, что сохранил родительское мое именье, а выдавши замуж меня, такое
же приданое пожаловал, какое
и дочерям было сготовлено…
Решено было ехать на другой
же день, а между
тем и Сивков
и Дуня письма к Марку Данилычу написали, ни
одним словом, однако, не поминая о пожаре в Перигорове.
— Вспоминала я про него, — почти вовсе неслышным голосом ответила Дуня крепко обнимавшей ее Аграфене Петровне. — В прошлом году во все время, что, помнишь, с нами в
одной гостинице жил, он ни слова не вымолвил,
и я тоже… Ты знаешь.
И вдруг уехал к Фленушке. Чего не вытерпела, чего не перенесла я в
ту пору… Но
и тебе даже ни слова о
том не промолвила, а с кем
же с другим было мне говорить… Растерзалась тогда вся душа моя. —
И, рыдая, опустилась в объятья подруги.
Опять
же и то надо сказать, что в добрых людях не водится, чтобы жених с невестой долго под
одной кровлей жили.
— Так
же все, Максимыч, не лучше, не хуже, — отвечала Аксинья Захаровна. — С места подняться не могу, все бока перележала.
Один бы уж конец — а
то и сама измаялась
и других измучила.
И до самого расхода с посиделок все на
тот же голос, все такими
же словами жалобилась
и причитала завидущая на чужое добро Акулина Мироновна. А девушки пели песню за песней, добры молодцы подпевали им. Не
один раз выносила Мироновна из подполья зелена вина, но питье было неширокое, нешибкое, в карманах у парней было пустовато, а в долг честная вдовица никому не давала.
— Ни в токарню, ни в красильню ни за что на свете не пойду — очень уж обидно будет перед батраками, — сказал Василий Борисыч. — Да к
тому же за эти дела я
и взяться не сумею. Нет, уж лучше петлю на шею,
один, по крайней мере, конец. А уж если такая милость, дядюшка, будет мне от тебя, так похлопочи, чтобы меня при тебе он послал. У тебя на чужой стороне буду рад-радехонек даже на побегушках быть, опять
же по письменной части во всякое время могу услужить. Мне бы только от Парашки куда-нибудь подальше.
Какое-то дело заставило его плыть на Низ. Он сел на
один из самых ходких пароходов, ходивших тогда по Волге, на
том же пароходе ехали
и Патап Максимыч с Никифором Захарычем. Патап Максимыч поместился в каюте. Никифору Захарычу показалось так душно,
и он отправился в третий класс на палубу. Чапурин из своей каюты через несколько времени вышел в общую залу. Осмотрелся, видит четырех человек, из них трое были ему совсем не известны, вгляделся в четвертого
и узнал Алексея.
Марья Гавриловна приезжала на похороны
и в
тот же день, как зарыли ее мужа, уехала в Самару, а оттуда по скорости в Казань к своим родным. Лохматов не оставил никакого духовного завещанья; Марье Гавриловне по закону из ее
же добра приходилось получить только
одну четвертую долю, остальное поступало в семью Трифона Лохматова. Но Трифон, зная, какими путями досталось богатство его сыну, отступился от нежданного наследства,
и таким образом Марье Гавриловне возвратился весь ее капитал.
Неточные совпадения
Кому не скучно лицемерить, // Различно повторять
одно, // Стараться важно в
том уверить, // В чем все уверены давно, // Всё
те же слышать возраженья, // Уничтожать предрассужденья, // Которых не было
и нет // У девочки в тринадцать лет! // Кого не утомят угрозы, // Моленья, клятвы, мнимый страх, // Записки на шести листах, // Обманы, сплетни, кольцы, слезы, // Надзоры теток, матерей, //
И дружба тяжкая мужей!
— Зачем
же так неблагосклонно // Вы отзываетесь о нем? // За
то ль, что мы неугомонно // Хлопочем, судим обо всем, // Что пылких душ неосторожность // Самолюбивую ничтожность // Иль оскорбляет, иль смешит, // Что ум, любя простор, теснит, // Что слишком часто разговоры // Принять мы рады за дела, // Что глупость ветрена
и зла, // Что важным людям важны вздоры, //
И что посредственность
одна // Нам по плечу
и не странна?
«Не влюблена ль она?» — «В кого
же? // Буянов сватался: отказ. // Ивану Петушкову — тоже. // Гусар Пыхтин гостил у нас; // Уж как он Танею прельщался, // Как мелким бесом рассыпался! // Я думала: пойдет авось; // Куда!
и снова дело врозь». — // «Что ж, матушка? за чем
же стало? // В Москву, на ярманку невест! // Там, слышно, много праздных мест» — // «Ох, мой отец! доходу мало». — // «Довольно для
одной зимы, // Не
то уж дам хоть я взаймы».
«Онегин, я тогда моложе, // Я лучше, кажется, была, //
И я любила вас;
и что
же? // Что в сердце вашем я нашла? // Какой ответ?
одну суровость. // Не правда ль? Вам была не новость // Смиренной девочки любовь? //
И нынче — Боже! — стынет кровь, // Как только вспомню взгляд холодный //
И эту проповедь… Но вас // Я не виню: в
тот страшный час // Вы поступили благородно, // Вы были правы предо мной. // Я благодарна всей душой…
Собакевича знаешь?» — спросил он
и тут
же услышал, что старуха знает не только Собакевича, но
и Манилова,
и что Манилов будет поделикатней Собакевича: велит тотчас сварить курицу, спросит
и телятинки; коли есть баранья печенка,
то и бараньей печенки спросит,
и всего только что попробует, а Собакевич
одного чего-нибудь спросит, да уж зато всё съест, даже
и подбавки потребует за
ту же цену.