Неточные совпадения
Ну, а
тебе за красоту за твою вишь какое счастье досталось…
— Возьми
ты их себе, Василий Фадеич, эти самые деньги… Поступаюсь ими, пачпорт только выдай — я бы котомку на плечи да айда домой.
Ну вас тут и с караваном-то!..
— Мудрено, брат, придумал, — засмеялся приказчик. —
Ну, выдам я
тебе пачпорт, отпущу, как же деньги-то твои добуду?.. Хозяин-то ведь, чать, расписку тоже спросит с меня. У него, брат, не как у других — без расписок ни единому человеку медной полушки не велит давать, а за всякий прочет, ежели случится, с меня вычитает… Нет, Сидорка, про то не моги и думать.
— Эх, горе-то какое! — вздохнул Сидорка. —
Ну ин вот что: сапоги-то, что я в Казани купил, три целкача дал, вовсе не хожены. Возьми
ты их за пачпорт, а деньги,
ну их к бесу — пропадай они совсем, подавись ими кровопийца окаянный, чтоб ему ни дна, ни покрышки.
— Полно-ка пустое-то городить, — молвил он, маленько помолчав. —
Ну что у
тебя за сапоги? Стоит ли из-за них грех на душу брать?.. Нет уж, брательник, неча делать, готовь спину под линьки да посиди потом недельки с две в кутузке. Что станешь делать?.. Такой уж грех приключился… А он
тебя беспременно заводчиком выставит… Пожалуй еще, вспороть-то
тебя вспорют да на придачу по этапу на родину пошлют. Со всякими тогда, братец, острогами дорогой-то сознакомишься.
— Знать-то знает… как не знать… Только, право, не придумаю, как бы это сделать… — задумался приказчик. —
Ну, была не была! — вскликнул он, еще немножко подумавши. — Тащи шапку, скидавай сапоги. Так уж и быть, избавлю
тебя, потому знаю, что человек
ты добрый — языком только горазд лишнее болтать. Вот хоть сегодняшнее взять —
ну какой черт совал
тебя первым к нему лезть?
— Всей рыбы не переешь, — решил Орошин. — Осетрины да селянку… Так уж и быть —
тебя ради, Митенька, судак куда ни шел. Пожуем и судака… А леща,
ну его к Богу — костлив больно… Еще коим грехом да подавишься.
— Незáдолго до нашего отъезда был он в Вольском, три дня у меня выгостил, — сказал Доронин. —
Ну, и кучился тогда, не подыщу ль ему на ярманке покупателя, а ежель приищу, зáпродал бы товар-от… Теперь пишет, спрашивает, не нашел ли покупщика… А где мне сыскать?.. Мое дело по рыбной части слепое, а
ты еще вот заверяешь, что тюлень-от и вовсе без продажи останется.
Ну, да ведь соловья баснями не кормят, а
ты, Андревнушка, спроворь-ко нам поскорее закусочку: водочки поставь да мадерцы, икорки зернистой, да грибочков, да груздочков, да рыжичков, да смотри, огурчиков солененьких не забудь.
—
Ну что, как у
тебя домашние-то? — с родственным участьем спрашивала Татьяна Андревна.
— Объявился несостоятельным: вчера об этом я письмо получил. Моих тысячи тут за три село, — продолжал Марко Данилыч. — Администрацию назначат либо конкурс.
Ну и получай пять копеек за рубль. А я говорю: ежели
ты не заплатил долгу до последней копейки, иди в кабалу, и жену в кабалу, и детей — заработали бы долг… Верно ли говорю?
— Что ж из того, что доверенность при мне, — сказал Зиновий Алексеич. — Дать-то он мне ее дал, и по той доверенности мог бы я с
тобой хоть сейчас по рукам, да боюсь, после бы от Меркулова не было нареканья… Сам понимаешь, что дело мое в этом разе самое опасное.
Ну ежели продешевлю, каково мне тогда будет на Меркулова-то глаза поднять?.. Пойми это, Марко Данилыч. Будь он мне свой человек, тогда бы еще туда-сюда; свои, мол, люди, сочтемся, а ведь он чужой человек.
—
Ну Господь с
тобой, — ласково сказала мать Таисея и, понизив голос, примолвила: — А
ты только что уехал, беда-то какая у нас в Комарове стряслась!
—
Ну, это ина статья, — заговорили бурлаки совсем другим уже голосом и разом сняли перед хозяином картузы и шапки. — Что ж
ты, ваше степенство, с самого начала так не сказал? А то и нас на грех, и себя на досаду навел.
Тебе бы с первого слова сказать, никто бы
тебе супротивного слова не молвил.
Долго, до самой полночи ходил он по комнате, думал и сто раз передумывал насчет тюленя. «
Ну что ж, — решил он наконец, —
ну по рублю продам, десять тысяч убытку, опричь доставки и других расходов; по восьми гривен продам — двадцать тысяч убытку. Убиваться не из чего — не по миру же, в самом деле, пойду!.. Барышу наклад родной брат, то один, то другой на
тебя поглядит… Бог даст, поправимся, а все-таки надо скорей с тюленем развязаться!..»
— А-а!
Ну, за это
тебе спасибо, — маленько повеселей промолвил Марко Данилыч. — Другое-то письмо к Веденееву? — спросил он, маленько помолчавши.
— Нельзя, голубчик, нельзя, — стоял на своем Морковников. —
Ты продавец, я покупатель, — без того нельзя, чтобы не угоститься… я
тебя угощаю… И перечить
ты мне не моги, не моги… Нечего тут — расходы пополам… Это, батюшка, штуки немецкие, нашему брату, русскому человеку, они не под стать… я угощаю — перечить мне не моги…
Ну, поцелуй меня, душа
ты моя Никита Федорыч, да пойдем скорей. Больно уж я возлюбил
тебя.
—
Ну вот прозванье-то у
тебя, тезка, не из хороших, — сказал Василий Петрович. —
Тебе бы, братец
ты мой, Рублевым прозываться, а не Полушкиным.
—
Ну ладно, ладно, — молвил Морковников. — А
ты слетай-ка к буфетчику да спроси у него еще другую бутылочку мадерцы, да смотри, такой, которую сам Федор Яковлич по большим праздникам пьет… Самой наилучшей!
—
Ну и прекрасно, — молвил Веденеев. — Завтра, как встану, тотчас ко мне приходи. Счета принеси и все.
Ты на пароходе, видно, приехал?
— Кто сказал? — молвил ему в ответ Веденеев. — Первый сказал мне Зиновей Алексеич, потом Татьяна Андревна, потом сама Лизавета Зиновьевна, и… Я ведь с ними еще до письма твоего познакомился. В лодке катались, рыбачили… Сегодня в театре вместе были…
Ну молодец же
ты, Никита Сокровенный!.. Сумел невесту сыскать!.. Это Бог
тебе за доброту… Право!
— Потому и прошу, — ответил Морковников. — А
тебе еще на три дня вздумалось откладывать.
Ну как в три-то дня до трех рублей добежит?.. Тогда уж мне больно накладно будет, Никита Федорыч. Я был в надежде на твое слово… Больше всякого векселя верю ему. Так уж и
ты не обидь меня. Всего бы лучше сейчас же по рукам из двух рублей сорока… Условийцо бы написали, маклерская отсель недалече, и было б у нас с
тобой дело в шляпе…
— А
ты говори толком, — сказал Меркулов. — «Люблю сразу, люблю без лишних слов», а сам тянет околесицу, слушать даже тошно…
Ну, распрастывайся!..
—
Ну, что же?.. Взглянул? Видел меня?.. — прищурясь и надменно улыбаясь, молвила Фленушка. —
Ну, и будет с
тебя!.. Убирайся!..
—
Ну, парень, туда мне ходу нет, — молвила Марьюшка. — Вот что: зачнет темнеть, приходи в перелесок… Туда, где в прежни года со своей прынцессой соловьев слушал… Ждать
тебя буду и все расскажу. А теперь ступай поскорее к матушке.
— Господь пречистыми устами своими повелел верным иметь не только чистоту голубину, но и мудрость змеину, — сказала на то Манефа. —
Ну и пусть их, наши рекомые столпы правоверия, носят мудрость змеину — то на пользу христианства… Да сами-то змиями-губителями зачем делаются?.. Пребывали бы в незлобии и чистоте голубиной… Так нет!.. Вникни, друг, в слова мои, мудрость в них. Не моя мудрость, а Господня и отец святых завещание. Ими заповеданное слово говорю
тебе. Не мне верь, святых отцов послушай.
Ну, будет началить
тебя, довольно.
—
Ну ее! И думать не хочу…
Ты одна моя радость…
Ты одна мне всего на свете дороже! — со страстным увлеченьем говорил Петр Степаныч и, крепко прижав к груди Фленушку, осыпáл ее поцелуями…
— Кажись бы, теперича и беды-то опасаться нечего, — сказал Федор Афанасьев. — Тогда мы с
тобой от Чапурина удирали, а теперь он на себя все дело принял — я-де сам наперед знал про ту самокрутку, я-де сам и коней-то им наймовал…
Ну, он так он. Пущай его бахвáлится, убытку от него нам нет никакого… А прималчивать все-таки станем, как
ты велел… В этом будь благонадежен…
— Придумать не могу, чем мы ему не угодили, — обиженным голосом говорила она. — Кажись бы, опричь ласки да привета от нас ничего он не видел, обо всякую пору были ему рады, а он хоть бы плюнул на прощанье… Вот и выходит, что своего спасиба не жалей, а чужого и ждать не смей… Вот
тебе и благодарность за любовь да за ласки…
Ну да Господь с ним, вольному воля, ходячему путь, нам не в убыток, что ни с того ни с сего отшатился от нас. Ни сладко, ни горько, ни солоно, ни кисло… А все-таки обидно…
— Да с чего
ты так к сердцу принимаешь? — говорил жене Зиновий Алексеич. — Жили без него и вперед будем жить, не тужить, никому не служить. Не бечи́ ж за ним, не знай зачем. Был, провалил;
ну и кончено дело. На всех, мать моя, не угодишь, на всех и солнышко не усветит… По-моему, нечего и поминать про него.
— Захотел бы, так не минуту сыскал бы, а час и другой… — молвила Татьяна Андревна. — Нет,
ты за него не заступайся. Одно ему от нас всех: «Забудь наше добро, да не делай нам худа». И за то спасибо скажем.
Ну, будет! — утоля воркотней расходившееся сердце, промолвила Татьяна Андревна. — Перестанем про него поминать… Господь с ним!.. Был у нас Петр Степаныч да сплыл, значит, и делу аминь… Вот и все, вот и последнее мое слово.
Ну, родитель-батюшка, скажи, не утай — много ль
ты в эти пятнадцать годов нажил казны золотой?..
—
Ну, невестушка, — сказал по уходе брата Герасим, —
ты бы теперь мне маленько местечка где-нибудь опростала. Одну-то телегу надо скорей опростать.
—
Ну, Семенушка, сослужи
ты мне, братец, теперь не в службу, а в дружбу. Хоть
ты и устал и давно бы пора отдохнуть
тебе, да уж, пожалуйста, похлопочи, сделай для меня такую милость.
—
Ну что же
ты, Гаврилушка, прядешь, что ли? — приласкавши племянника, спросил у него Герасим.
Ну вот, матка, за твою простоту да за твою доброту воззрил Господь на
тебя радостным оком своим.
— Садитесь, родные, закусим покамест, — весело сказал Герасим. — А
ты, невестушка, хозяйничай. Иванушка, Гаврилушка, тащите переметку, голубчики, ставьте к столу ее. Вот так.
Ну, теперь Богу молитесь.
—
Ну, брат, этого я на память
тебе сказать не могу, — молвил Марко Данилыч. — Одно знаю, апреля не хватает.
—
Ну, уж
ты и заершился, — мягким, заискивающим голосом стал говорить Марко Данилыч. — В шутку слова молвить нельзя — тотчас закипятится.
—
Ну да,
ну, конечно, — спохватился Марко Данилыч. — Так уж
ты, пожалуйста, Герасим Силыч, не позабудь. Как скоро восвояси прибудем,
ты ко мне ее и тащи. Выменяю непременно. А нет ли у
тебя, кстати, старинненькой иконы преподобной Евдокии?
—
Ну ладно, ладно… За деньгами не постою, ежель полюбятся, — самодовольно улыбаясь, молвил Марко Данилыч. — Так
ты уж кстати и «минею»-то мне подбери. Как ворочусь домой, в тот же день записочку пришлю
тебе, каких месяцо́в у меня не хватает.
— Скости рублишко-то, земляк. Что
тебе значит какой-нибудь рубль? Ровно бы уж было на двадцать рублев…
Ну, пожалуйста, — канючил богатый, сотнями тысяч ворочавший рыбник.
—
Ну ладно, казенная так казенная, пусть будет по-твоему: двадцать с рублем, — согласился наконец Смолокуров. — Только уж хочешь не хочешь, а на Божьем милосердии — оно ведь не казенное, — рублишко со счетов скощу.
Ты и не спорь. Не бывать тому, чтоб
ты хоть маленькой уступочки мне не сделал.
—
Ну ладно, ладно, Бог уж с
тобой, сердца на
тебя не держу, — сказал Смолокуров. — Неси-ка
ты, неси остальные-то. Домой пора — щи простынут…
— Могу, — спокойно отвечал дрождник. — Проклятие на дрожди в десятой кафизме положено, во псалме Давыдове: «Исповемся
тебе, Боже». Забыл? «Дрождие его не изгидошася испиют вси грешние земли». Ну-ка, ответь, что сии словеса означают?
— Изгидошася?..
Ты говоришь: «изгидошася»… — начал было отвечать ему смущенный нежданным вопросом поповец. — А ну-ка, сам скажи мне, что такое означают те святые словеса Давыдовы?
— Эти книги нельзя читать как попало. Надо знать, какую после какой читать, — сказала Марья Ивановна. — Иначе все в голове может перепутаться.
Ну да я
тебе растолкую, чего не понимаешь… Нарочно для того подольше у вас погощу.
— Я наперед это знал, — молвил Смолокуров. — И чего
ты не наплел! И у самого-то царя в доме жил, и жены-то царские в ситцевых платьишках ходят, и стряпка-то царем ворочает, и министров-то скалкой по лбу колотит!..
Ну, кто поверит
тебе? Хоша хивинский царь и басурманин, а все же таки царь, — стать ли ему из-за пирогов со стряпкой дружбу водить. Да и как бы она посмела министров скалкой колотить? Ври, братец, на здоровье, да не завирайся. Нехорошо, любезный!
— Как же это сделать? — в раздумье сказала Марья Ивановна. — Разве вот что… Отпустит ли
тебя Марко Данилыч погостить ко мне
ну хоть на месяц, хоть на три недели?.. Я бы
тебе показала.